Дверь захлопнулась, отрезав от внешнего мира звуки дождя и скрип тормзов у подъезда. В прихожей пахло мокрой шерстью и осенью. Марина, не дав дочери даже разуться, обняла её, прижалась щекой к мокрому капюшону.
— Катюша, родная, наконец-то дома.
Катя позволила себя обнять, её руки безвольно повисли вдоль тела. Потом она осторожно высвободилась, сбросила куртку на табурет. В её движениях была усталая обречённость.
— Привет, мам. Только, пожалуйста, без расспросов с порога. Я еле ноги волочу.
Сергей вышел из комнаты, помог снять тяжёлый, набитый под завязку рюкзак.
— Дадим человеку передохнуть. Проходи, раздевайся. Чай будет?
Он старался говорить спокойно, но в его голосе звучала заметная радость. Дочь дома. После трёх лет жизни в съёмной квартире с тем самым парнем, о котором они с Мариной старались не спрашивать, чтобы не ссориться.
Вечером, за столом, ломящимся от всего, что Катя любила с детства — домашние котлеты, солёные огурцы, тёплый пирог с яблоками — атмосфера начала оттаивать. Марина не могла наглядеться. Лицо дочери, осунувшееся и повзрослевшее, при светле кухонной лампы снова казалось родным и близким.
— Так рассказывай, — не выдержал Сергей, отодвигая пустую тарелку. — Что случилось-то?
Катя опустила глаза, водила пальцем по скатерти.
— Всё, пап. Просто всё. Он оказался... не тем. Слов на ветер не бросал, обещал горы золотые, а на деле — игровая приставка важнее работы. Последняя капля — я узнала, что он задолжал приятелю крупную сумму, а тот стал названивать мне с угрозами.
Она говорила тихо, без надрыва, и от этого её слова били в самое сердце.
— Я собрала вещи и ушла. Всё. Больше ничего между нами нет.
В кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Марина украдкой смахнула слезу. Сергей тяжело вздохнул.
— И где теперь будешь жить? Снимать что-то?
Катя резко подняла на него глаза, и в них мелькнул искренний испуг.
— Пап, ты что? У меня после всех этих историй денег хватит только на хостел. А я не могу. Я просто не могу жить в одной комнате с незнакомцами. Я сойду с ума.
Она обвела взглядом уютную кухню, знакомую до каждой трещинки на кафеле, и её голос дрогнул.
— Я хочу побыть дома. Можно? Ненадолго. Просто прийти в себя, найти новую работу... Месяца на два, не больше. Обещаю.
Марина тут же кивнула, даже не взглянув на мужа.
— Конечно, можно! Что за вопросы? Ты что, чужая что ли? Это же твой дом.
Сергей промолчал несколько секунд. Разум подсказывал ему осторожность, какое-то смутное предчувствие щекотало нервы. Но он видел дрожащие пальцы дочери и усталые синяки под глазами жены, которая уже смотрела на Катю как на спасённого птенца.
— Ладно, — выдохнул он. — Поживи. Только, чур, не залёживаться. Два месяца — так два. И ищем работу активно. Договорились?
— Договорились! — Катя впервые за вечер искренне улыбнулась. Она встала, обняла отца за шею. — Спасибо, папуль. Я знала, что могу на вас рассчитывать.
В последующие дни квартира будто помолодела. Марина напевала, доставая из шкафа старое, застиранное, но любимое Катино постельное бельё. Сергей принёс с балкона её детский письменный стол, протёр пыль. Комната, служившая последние годы кабинетом-складом, снова стала девичьей.
Катя первые дни была похожа на тень — много спала, тихо сидела с ноутбуком, листая сайты вакансий. Она мыла за всеми посуду, убиралась. Однажды вечером она испекла тот самый песочный пирог, рецепт которого Марина показывала ей лет в пятнадцать.
— На, мам, пробуй. Всё помню.
Марина откусила кусочек, и слёзы навернулись сами собой. От счастья. Её девочка вернулась. Не только в стены, но и в саму семью. Она видела, как Сергей смягчился, как он ворчал, но покупал Кате её любимый сыр к завтраку и чинил полку в комнате.
Через неделю Катя объявила, что её пригласили на собеседование в приличную фирму. Марина ликовала.
— Видишь, а ты переживал! Всё у неё получится. Она же у нас умница.
Сергей кивал, глядя, как дочь, напевая, гладит белую блузку. Предчувствие слабело, отступало. Может, и правда всё наладится? Взрослая, осознанная дочь, пережившая ошибку, — разве не это они с Мариной хотели?
Как-то вечером, проходя в ванную, Сергей задел ногой тяжёлый чемодан, который так и стоял в углу прихожей, не распакованный. Он нахмурился.
— Катя, а вещи-то ты разберёшь? Чего он тут посреди прохода болтается?
Из комнаты донёсся спокойный, даже ленивый голос:
— Па, не кипишуй. Успею ещё. Зачем лишний раз перекладывать? Я ведь скоро съеду.
Он хотел что-то ответить, но Марина потянула его за рукав на кухню.
— Оставь её. Пусть отдохнёт как следует. Чемодан потерпит.
Сергей послушался. Он посмотрел на жену, сияющую тихим, забытым за годы счастьем, на дверь комнаты, из-под которой струился свет и лёгкий стук клавиатуры. Пожалуй, он зря беспокоился. Всё идёт как надо.
Последним аккордом той, теперь уже казавшейся идиллической, недели стал ужин в пятницу. Катя накрыла на стол, купила дорогого красного вина.
— За новую жизнь, — сказала она, чокаясь.
Бокалы звонко встретились. В её глазах горел уже не испуг, а уверенный, спокойный огонёк. Огонёк человека, который нашёл точку опоры.
— Знаете, — задумчиво протянула она, вертя бокал за ножку. — Я тут много думала. Вы были правы. Не нужно было так спешить со съездом от вас тогда, в девятнадцать. Надо было жизнь получше понять. Время на подумать.
— Всякому овощу своё время, — философски заметил Сергей, с удовольствием пробуя салат, который дочь заправила как-то по-новому, вкусно.
— Именно, — улыбнулась Катя. — Своё время.
Она отпила вина, и её взгляд, скользнув по уютной гостиной, по лицам родителей, стал каким-то оценивающим, твёрдым. Но длилось это лишь долю секунды.
Никто тогда не придал этому значения. А зря. Это был тот самый момент, когда история сделала тихий, почти неслышный щелчок, поворачивая на рельсы, с которых ей уже не суждено было свернуть. Как же они ошибались.
Прошёл месяц. Первоначальная лёгкость стала понемногу испаряться, как пар с остывающего чая. Работа, которую Катя с такой уверенностью искала, словно растворилась в тумане. Собеседования либо заканчивались ничем, либо она возвращалась от них с брезгливой гримасой.
— Представляешь, мам, предлагают зарплату, на которую только проездной купить. Это же унизительно. Я не пойду.
Марина согласно кивала, хотя про себя думала, что с чего-то же надо начинать. Сергей же начал всё чаще поглядывать на дверь комнаты дочери, которая теперь была закрыта до самого обеда, и хмурился.
Однажды вечером, когда они смотрели телевизор, в прихожей раздался звонок. Катя стрелой вылетела из комнаты.
— Это мне!
Она открыла дверь, и на пороге возникла высокая мужская фигура с большим рюкзаком за плечами и коробкой от игровой консоли в руках.
— Входи, входи, не стесняйся, — затараторила Катя, снимая с него куртку.
В гостиную вошёл молодой человек лет двадцати восьми. Длинные волосы, умные, немного отстранённые глаза. Он робко улыбнулся.
— Здравствуйте. Я Андрей.
Сергей и Марина застыли на диване. Марина инстинктивно поправила халат.
— Катя, а это… кто? — спросила она, и в её голосе прозвучала тревожная нотка.
— Ой, мам, пап, это же Андрей! Я вам говорила. Ну, который… в IT, гейм-девелопер. У него в квартире прорвало трубы, весь пол залило. Совсем негде ночевать. Я сказала, что у нас можно пару дней перекантоваться. Вы же не против?
Она говорила это так легко, как будто речь шла о чашке сахара, одолженной у соседей.
Андрей кивнул, стараясь выглядеть максимально безобидным.
— Да, неприятность вышла. Ремонт обещают сделать быстро. Очень извиняюсь за беспокойство.
Сергей молчал. Его взгляд переходил с довольного лица дочери на скромную улыбку незнакомца, на коробку с приставкой. Внутри всё похолодело и сжалось. Предчувствие, затихшее было, вернулось с новой силой.
— Дня на два? — уточнил он глухо.
— Абсолютно! — бодро ответила Катя, уже увлекая Андрея в сторону своей комнаты. — Мы тебе тут на полу матрас постелим. Ничего страшного.
Ночь прошла тревожно. Сергей ворочался, прислушиваясь к приглушённым голосам из-за стены. Марина лежала с открытыми глазами.
— Может, и правда всего на пару дней, — прошептала она во тьму. — Человек в беде.
— Гейм-девелопер, — проворчал Сергей. — А рюкзак-то у него отдуваться, будто на месяц собрался.
Два дня превратились в неделю. Андрей аккуратно стелил матрас утром и раскладывал его вечером. Он был вежлив, тих, почти невидим. Он целыми днями сидел в Катиной комнате, щёлкал мышкой или играл на приставке, подключённой к телевизору в гостиной. Словно тень.
Бытовые щели стали появляться исподволь. Сначала — две чашки и тарелка с засохшими остатками пищи, оставленные в раковине. Потом — следы крошек на диване. Однажды Сергей, встав в шесть утра на работу, обнаружил в ванной мокрое мужское полотенце, брошенное прямо на кафельный пол.
Он больше не выдержал. За ужином, когда Андрей, как обычно, молча ковырял вилкой в тарелке, Сергей положил нож и вилку рядом.
— Андрей, а как успехи с ремонтом? Когда уже заселяться обратно?
Все за столом замолчали. Катя насторожилась. Андрей медленно поднял глаза.
— Да в том-то и дело, Сергей Петрович, что процесс затянулся. Управляющая компания тянет резину. А жить в гостинице — дорого. Я, конечно, компенсирую ваши неудобства. Как только смогу.
— Чем компенсируешь? — не отступал Сергей. — У тебя же работы, как я понял, сейчас нет. Проект какой-то междусобойный.
В глазах Андрея мелькнуло что-то холодное, но он тут же опустил ресницы.
— Работа ведётся удалённо. Деньги будут. И за жильё отдам.
— Папа, что ты пристал к человеку? — резко вступила Катя. — Ему и так нелегко. Мы же не звери, чтобы выгонять в никуда.
— Я не выгоняю. Я спрашиваю о планах, — твёрдо сказал Сергей. — В моей квартире я имею право знать, кто, как долго и на каких условиях живёт.
— «В моей квартире»… — передразнила его дочь, и её голос зазвенел. — Мы тут не постояльцы какие-то, а семья. Андрей сейчас — часть моей жизни. Или тебе безразлично, где будет ночевать твоя дочь? На улице?
Марина попыталась вставить что-то примирительное, но её голос потонул в нарастающем напряжении.
— При чём тут улица? — повысил голос Сергей. — Мы договорились на два месяца, чтобы ты встала на ноги, а не чтобы ты обустраивала здесь свой… свой лагерь с сожителями!
Слово повисло в воздухе тяжёлым, неприличным камнем. Катя побледнела.
— Какой лагерь? Мы просто ждём, пока у Андрея решится вопрос с жильём! Мы же не дети, чтобы нам комендантский час назначать и отчитываться за каждый шаг! Тебе что, моего счастья не надо?
— Счастье, которое сидит на шее у родителей, — сквозь зубы процедил Сергей, — как-то подозрительно выглядит.
Он встал из-за стола и вышел на балкон, хлопнув дверью. Его руки дрожали.
Той ночью «лагерь» за стеной бушевал особенно громко. Доносился смех, звуки стрелялки из телевизора, приглушённые разговоры. Сергей лежал, глядя в потолок. Рядом тихо всхлипывала Марина.
— Успокойся, он же ненадолго… — пыталась она убедить скорее себя, чем его.
— Он не уйдёт, — тихо, но очень отчётливо сказал Сергей. — Ты не видишь? Он уже здесь обосновался. Раскидал свои диски по полкам. Зубную щётку в нашу стаканчик поставил. Он уходить не собирается.
Он повернулся к жене, и в темноте его глаза смутно блестели.
— И она… она на его стороне. Не на нашей. Она выбрала.
Марина не ответила. Она просто плакала, понимая, что муж, скорее всего, прав. Идиллия кончилась. Бесплатный сыр был съеден, и теперь за столом появился новый, совсем незваный едок. И выпроводить его, судя по всему, было куда сложнее, чем они могли представить.
Следующие две недели превратились в одно сплошное, изматывающее напряжение. Квартира жила на осадном положении, разделённая на два лагеря. Лагерь родителей — это кухня и их спальня, где они говорили шёпотом, будто боялись быть услышанными. Лагерь Кати и Андрея — её комната и гостиная, которую они теперь считали своей законной территорией.
Бытовая война шла по всем фронтам. Катя перестала мыть посуду за кем-либо, кроме себя и Андрея.
— Я не ваша прислуга, в конце концов, — бросала она в ответ на немой укор Марины, с утра до ведра стоявшей у раковины.
Андрей, тот и вовсе словно растворился в фоновом шуме. Он молча ходил на кухню, брал еду, молча сидел в гостиной, уткнувшись в ноутбук или в телефон, молча возвращался в комнату. Его присутствие ощущалось не действиями, а самой своей неизменностью — как мебель, которую нельзя передвинуть.
Деньги стали ещё одной линией разлома. Сергей, просматривая банковское приложение, обнаружил несколько снятий наличных в ближайшем банкомате, которые не мог припомнить. Суммы были небольшие, тысяча-полторы, но они возникали раз в два-три дня.
— Марина, ты снимала? — спросил он у жены вечером.
Она испуганно замотала головой.
— Нет. Карта у меня, я не трогала.
Сергей молча прошёл в комнату дочери. Дверь была приоткрыта. Катя сидела на кровати, увлечённо выбирала что-то в интернет-магазине на своём ноутбуке.
— Катя. Моя карта лежала в верхнем ящике комода. Ты не брала?
Она не оторвалась от экрана.
— Брала. У тебя же всегда наличные там были. Мы с Андреем на пиццу собрали, устали от домашней еды. Что такого-то?
В её тоне не было ни капли смущения или извинения. Только лёгкое раздражение от того, что отвлекают.
— «Что такого»? — Сергей почувствовал, как кровь ударила в виски. — Это моя карта. Мои деньги. Ты должна была спросить!
Наконец, она подняла на него глаза. Взгляд был холодным, оценивающим.
— Папа, ну мы же семья. Неужели мы друг другу чужие? Я же не у чужих взяла. Когда у Андрея поступят деньги с проекта, мы вернём. Не драматизируй.
Он не нашёлся, что ответить. Эта изворотливая логика, ставившая его в положение скряги, который скупится на собственную дочь, парализовала его. Он развернулся и ушёл, чувствуя себя не хозяином в доме, а каким-то просителем.
Кульминацией стал вечер пятницы. Сергей вернулся с работы, смертельно уставший после смены и долгой дороги в пробках. Он мечтал только о тишине, чашке чая и покое. Но покоя не было.
Из гостиной неслась громкая, агрессивная музыка, пол гудел от басов. Запахло чем-то жареным и приторно-сладким. На пороге гостиной он застыл. Посередине комнаты, перед большим телевизором, на который была выведена игра, сидели на полу Катя и Андрей. Вокруг валялись обёртки от еды, пустые банки из-под газировки, крошки. На их новом, недавно купленном журнальном столике красовались жирные круги от стаканов.
Андрей, не отрываясь от экрана, что-то кричал в гарнитуру. Катя хохотала, подбадривая его.
Терпение Сергея, копившееся неделями, лопнуло. Он не закричал. Его голос, наоборот, стал тихим, опасным, металлическим.
— Выключите. Это. Немедленно.
Катя обернулась, её смех замер на губах. Андрей на мгновение оторвался от экрана, лениво взглянул на Сергея, и снова вернулся к игре, лишь убавив звук на телевизоре.
— Пап, мы же недолго. У Андрея стрим, его зрители…
— Я сказал — выключите! — голос Сергея сорвался на крик. Он шагнул вперёд, схватил пульт и вырубил телевизор. В комнате повисла оглушительная тишина, в которой звенело только бешенство Сергея.
Андрей медленно, с преувеличенным спокойствием, снял гарнитуру.
— Сергей Петрович, не надо на технику кидаться. Телевизор-то общий.
— Общий? — задышал Сергей. — Это я его покупал! Это я за него платил! И эту квартиру я покупал! И я говорю, что в моём доме в десять вечера не орут, как на вокзале!
Марина испуганно выглянула из кухни, но не решалась войти.
Катя встала. Лицо её горело не от стыда, а от гнева.
— О чём ты вообще? Это мой дом тоже! Я здесь выросла! Имею право пригласить друзей и отдохнуть!
— Друзей? — истерически рассмеялся Сергей, указывая пальцем на Андрея. — Этот «друг» живёт здесь уже три недели! Он не гость, он нахлебник! И ты тоже! Пора заканчивать этот цирк! Вы оба — съезжаете! Ищите себе другое место!
Тишина стала густой, звенящей. Андрей изучающе смотрел на Сергея, словно на интересный экземпляр. Катя выпрямилась во весь рост. В её глазах не осталось ничего знакомого, родного. Только холодная, твёрдая уверенность.
— Нет, — тихо, но отчётливо сказала она.
— Что? — не понял Сергей.
— Я сказала — нет. Мы никуда не съезжаем. Ты ничего не можешь сделать.
— Это ещё почему?! — рявкнул он.
Она сделала шаг вперёд, её голос зазвучал чётко, как у адвоката, зачитывающего статью.
— Потому что я здесь прописана. По закону, это место моей постоянной регистрации. Ты не можешь просто взять и выгнать меня на улицу, даже если ты собственник. Это и моя квартира тоже. И по закону, я никуда не пойду. Понял?
Слова повисли в воздухе, словно физический удар. Сергей отшатнулся, будто его ударили в грудь. Он смотрел на дочь и не узнавал её. Это было чужое, жестокое существо, прикрывающееся юридическими терминами.
Марина ахнула, зажав рукой рот. Андрей едва заметно улыбнулся в уголке губ и потянулся за банкой газировки, сделав глоток.
Сергей пытался что-то сказать, но из горла вырывался только хрип. Вся его сила, его родительский авторитет, его роль добытчика и хозяина — рассыпалась в прах перед этой одной, убийственной фразой.
— Ты… ты что говоришь? — наконец прошепелявил он.
— Говорю то, что есть, — пожала плечами Катя, и в её голосе снова появились знакомые, но теперь такие страшные нотки капризного ребёнка. — Я не хочу съезжать. Мне тут хорошо. Удобно. И мы остаёмся. Вам придётся смириться.
Она повернулась к Андрею, как будто скандал был исчерпан.
— Включи телевизор, дорогой. Мы не закончили.
Сергей стоял посреди гостиной, посреди своего дома, и чувствовал себя абсолютно беспомощным. Он смотрел на спину дочери, на спокойную спину её сожителя, и понимал — они его не боятся. Они его победили. Одним предложением. И он, в самом деле, не знал, что теперь делать.
Он медленно, как очень старый человек, развернулся и побрёл в спальню. За его спиной снова заиграла весёлая, беспечная музыка.1
Утро после скандала наступило мутное и тихое. Сергей лежал, уставившись в одну точку на потолке. Всю ночь в ушах звенела эта фраза: «По закону, я никуда не пойду». Он перебирал в памяти все возможные рычаги давления — отключить интернет, вынести их вещи на лестничную клетку, сменить замки. Но каждый раз мысль упиралась в этот каменный, незнакомый закон, на который ссылалась Катя. Он чувствовал себя не просто обманутым, а глупцом. Он, кормилец, хозяин, оказался беспомощен в собственном доме.
Марина тоже не спала. Она встала раньше всех и пыталась навести порядок в гостиной. Подняла пустые банки, протёрла жирные круги со стола. Её движения были медленными, автоматическими. Когда она пыталась стереть пятно от газировки с ковра, её руки вдруг задрожали, и она опустилась на корточки, тихо всхлипывая в ладони.
Они молча позавтракали. Звук ложек о тарелки казался оглушительным. Из-за двери комнаты дочери доносился ровный храп Андрея.
— Что будем делать? — наконец, шёпотом спросила Марина, не поднимая глаз.
— Не знаю, — честно ответил Сергей. Его уверенность, его роль решателя проблем рассыпалась в прах. — Надо… надо с кем-то посоветоваться. Юристу, что ли, позвонить.
Он сказал это без особой надежды, просто чтобы сказать что-то. Но Марина вдруг оживилась.
— Да! Давай. У меня одноклассница, Лена, помнишь? Её муж в какой-то конторе работает. Может, посоветует кого?
Через час Сергей сидел в небольшом, строгом офисе в центре города. Адвокат, муж Лениной одноклассницы, был молодым, подтянутым мужчиной в очках. Он слушал Сергея, изредка делая пометки в блокноте, лицо его оставалось невозмутимым. Сергей, запинаясь, излагал историю: прописанная дочь, сожитель, отказ съезжать. Он ждал улыбки, простого решения: «Да что вы, Сергей Петрович, вы собственник, просто выпишите её и всё».
Адвокат отложил ручку, сложил руки на столе.
— Сергей Петрович, ситуация, к сожалению, очень распространённая. И очень сложная. Вы собственник квартиры?
— Да, разумеется. Я один владелец.
— А ваша дочь, Екатерина, зарегистрирована в этой квартире постоянно? Не временно?
— Постоянно. Прописана с рождения. Мы же не выписывали её, когда она съехала тогда, три года назад. Зачем? Думали, может, квартиру какую поможем купить, пусть прописка будет тут…
— Вот это и есть ключевой момент, — адвокат вздохнул. — По закону, выписать совершеннолетнего человека, даже члена семьи, из жилого помещения, особенно если это его единственное место жительства, без его согласия — задача архисложная. Право пользования жильём, вытекающее из постоянной регистрации, защищается очень жёстко.
Сергея бросило в жар.
— Но это же моя квартира! Я её купил, я за неё плачу!
— Вы собственник. Вы имеете право владеть, пользоваться и распоряжаться имуществом. Но право пользования вашей дочерью возникло на законном основании — регистрации. И теперь это её право оспаривается в суде. Вы должны будете доказать, что она имеет возможность проживать в другом месте. У неё есть другая собственность?
— Нет…
— Долгосрочный договор аренды?
— Нет…
— Значит, это её единственное жильё. Суды встают на сторону таких жильцов почти всегда. Особенно если нет доказательств злостного нарушения ею прав соседей или разрушения жилья. Немытая посуда и шум по вечерам — не аргумент.
Сергей почувствовал, как под ним уходит земля.
— А если… выгнать сожителя? Он же не прописан!
Адвокат покачал головой.
— Он живёт там с согласия вашей дочери, которая имеет право пользования. Вы не можете запретить ей пускать в помещение гостей. Если только не докажете, что он совершает противоправные действия прямо внутри квартиры. А если он просто… сидит и играет в приставку, то нет. Максимум — вызов полиции как на постороннего, но полиция, увидев, что его пустила зарегистрированная жилица, вряд ли будет что-то делать. Составят протокол, и всё.
В комнате стало душно. Сергей сглотнул.
— И что… что же делать? Платить ей, чтобы выписалась?
— Это один из вариантов, — кивнул адвокат. — Договориться о выплате компенсации для съёма жилья. Но это должен быть нотариально заверенный договор, и сумма должна быть существенной, чтобы её заинтересовать. Другой вариант — пытаться доказать, что она сделала квартиру непригодной для проживания. Но это сложно, долго, требует экспертиз, нервов и денег. И нет гарантии успеха. Будьте готовы, что суд первой инстанции продлится полгода-год.
Сергей молчал. В голове стучало: полгода. Год. В одной квартире с ними. Под одной крышей. В аду.
— Значит, я в ловушке? — хрипло спросил он. — В своей же квартире?
Адвокат смотрел на него с нескрываемым сочувствием.
— К сожалению, закон часто защищает того, кто физически находится в жилье. Вы — собственник на бумаге. А она — фактический пользователь с правом, подкреплённым регистрацией. Вы можете попробовать начать процесс. Но будьте готовы к войне на истощение. И морально, и финансово. Консультация моя, кстати, тоже не бесплатная.
Сергей кивнул, достал кошелёк. Цифра, названная адвокатом, была ещё одним холодным ударом. За час разговора о его бесправии.
Он вышел на улицу. Солнце светило ярко, люди спешили по своим делам. Он шёл медленно, не ощущая под ногами асфальта. В голове крутились фразы: «единственное жильё», «согласие на вселение», «злостное нарушение». Он всегда считал закон щитом для честных людей. Оказалось, для него он стал клеткой.
Дома его ждала Марина с полными надежды глазами.
— Ну что? Что сказал?
Сергей сел на стул в прихожей, тяжело опустив голову на руки.
— Всё. Проиграли. Она имеет полное право не уходить. И он имеет право тут сидеть, потому что она его пустила. Мы можем судиться годами, тратить последние деньги и, скорее всего, проиграть.
Марина замерла. Надежда в её глазах погасла, сменилась животным, леденящим ужасом. Она посмотрела на дверь комнаты дочери, откуда доносились звуки компьютерной игры.
— Значит… это навсегда? — прошептала она. — Они будут жить с нами… всегда?
Сергей не ответил. Он просто сидел, сломленный, глядя на тот самый чемодан в углу прихожей, который так и не был распакован. Символ временности, превратившийся в вечность. Холодный душ реальности смыл последние иллюзии. Они были не семьёй, а сторонами конфликта. И их противник, их собственная дочь, держала все козыри.
После визита к юристу в квартире воцарилось новое, гнетущее состояние — состояние капитуляции. Сергей и Марина словно съёжились, стали меньше, тише, прозрачнее. Они передвигались по квартире, как тени, стараясь не пересекаться с Катей и Андреем, не встречаться с ними взглядом. Это была тактика выживания.
Молодые, почувствовав безраздельную власть, расслабились окончательно. Их существование больше не было попыткой вписаться в чужой быт. Они жили так, словно родители были неодушевлёнными предметами интерьера — в лучшем случае, прислугой.
Андрей перестал стелить матрас. Он прочно обосновался в Катиной комнате. Его вещи медленно, но верно расползались по квартире: дорогая беспроводная колонка в ванной, пара кроссовок у входной двери, пачка дорогого кофе на кухонной полке, купленная, естественно, не им. Он вёл себя с холодной, почти академической наглостью. Если ему что-то было нужно — молоко к кофе, зарядка от телефона — он просто брал, не спрашивая. Его взгляд, если он случайно сталкивался со взглядом Сергея, был абсолютно пустым, лишённым даже презрения. Просто констатация факта: ты — мебель.
Катя же изобрела новую форму общения — пассивно-агрессивные замечания, брошенные как бы в пространство.
— Опять яичницу на ужин? Ну конечно, куда уж нам до нормальной еды, — вздыхала она, заглядывая в холодильник.
— Мам, ты не могла бы мои вещи не трогать? Я там специально сложила, — говорила она, хотя Марина боялась даже подойти к двери их комнаты.
Однажды вечером Сергей, войдя в ванную, обнаружил, что его новая, ещё почти полная паста Gillette пропала. На её месте стоял почти пустой тюбик какой-то дешёвой пасты. Он вышел в коридор, где Катя что-то искала в шкафу.
— Катя, ты не видела мою пасту для бритья?
Она обернулась, лицо её было невинным.
— А, пап, это я взяла. У Андрея его закончилась, а ему сегодня на онлайн-собрание с заказчиком. Не мог же он с трёхдневной щетиной. Мы тебе новую купим, как только он перевод получит.
Он смотрел на неё, и у него не находилось слов. Купить пасту. В соседнем магазине. За двести рублей. Но нет. Проще взять чужое. Потому что «мы же семья».
Дни сливались в череду мелких унижений. Хлопанье дверью в три ночи, когда они возвращались с прогулки. Громкий смех и крики из-за стены во время их ночных игр. Постоянно занятая ванная комната. Пустой холодильник по утрам, потому что ночью кто-то устроил пир.
Марина пыталась сохранять мир. Она продолжала готовить на всех, стирать их вещи вместе со своими, убирать за ними. Это был её способ хоть как-то сохранить видимость контроля, иллюзию, что она всё ещё мать и хозяйка. Но каждое её действие теперь казалось жестом отчаяния.
Финансовая тема стала самой болезненной. Карта Сергея, которую Катя взяла без спроса, теперь исчезла из ящика комода. На прямой вопрос он получил искренне удивлённый ответ:
— Пап, я же сказала, мы её немного используем. Ты не волнуйся, всё фиксируем. Вот, смотри.
Она показала ему заметки в телефоне, где корявым почерком было нацарапано: «Паста — 300 р., Пропуск в фитнес (разовый) — 500 р., Суши на ужин — 1200 р.».
— Ты… ты взяла мошу карту, чтобы купить себе суши? — прошипел Сергей.
— Ну а что такого? Мы же с тобой поделились! Мы тебе лососинку оставили, ты не заметил? — ответила она, и в её глазах играли весёлые искорки. Она издевалась. И получала от этого удовольствие.
Сергей отключил карту. На следующий день Катя подошла к нему с милой, деланной улыбкой.
— Папуль, что-то с твоей картой. Не проходит. Может, позвонишь в банк? А то у нас с Андреем сегодня планы.
Он посмотрел на неё и впервые в жизни почувствовал не отцовскую любовь, а холодную, чистую ненависть.
— Нет, — коротко сказал он. — Не позвоню.
Её улыбка сползла с лица, как маска.
— Ну и зря. Придётся тогда с твоего кошелька взять. Ты же его в куртке оставляешь.
Это был открытый грабёж. Но что он мог сделать? Накричать? Она только рассмеётся. Ударить? Он бы сам себе не позволил. Он был в тупике.
Перелом случился в обычный вторник. Марина, убитая и уставшая, прилегла днём в спальне. Её мучила мигрень. Из-за стены, из комнаты дочери, доносился весёлый, звонкий голос Кати. Она, видимо, разговаривала по телефону с подругой. Марина в полудрёме невольно прислушивалась.
— …Да, жизнь налаживается! — смеялась Катя. — Нет, ну серьёзно, родители — они как малые дети. Им сначала надо устроить истерику, показать, кто тут главный. Потом, когда понимают, что закон-то на твоей стороне, сдуваются. Теперь сидят по углам, как мышки.
Пауза. Марина замерла, прислушиваясь. Сердце колотилось где-то в горле.
— А, Андрей? Да он гений. Он просто молчал, когда отец орал. Это же такой мощный психологический приём! Старикан сам себе нервы помотал, а мы просто наблюдали. Сейчас Андрей вообще не парится — заказал себе новый монитор для работы, пусть старый папаша потом разбирается с оплатой… Ну, типа, компенсация за моральный ущерб!
Звонкий смех. Её родной, любимый голос звучал так чуждо и цинично.
— Главное — не идти у них на поводу. Не давать слабину. Родителей не перевоспитать, их можно только переждать. Они ведь всё равно стареют, им скоро будет не до нас. А мы тут обоснуемся капитально. Квартира-то хорошая, район отличный…
Марина не слышала больше ни слова. Она лежала, уставившись в потолок, и внутри у неё всё оборвалось. Все оправдания, вся жалость, вся материнская надежда на то, что в дочери проснётся совесть, — испарились. Это была не её девочка. Это был расчётливый, жестокий чужой человек, который откровенно наслаждался их беспомощностью и строил планы на их собственную старость и смерть.
Она встала, подошла к зеркалу. Перед ней стояла постаревшая, седая женщина с тёмными кругами под глазами. Женщина, которую обобрали и вытоптали в её же доме.
В тот вечер за ужином царило гнетущее молчание. Катя и Андрей что-то оживлённо обсуждали на своём языке, полном игровых и IT-терминов. Сергей молча ковырял вилкой в тарелке. Марина сидела прямо, не притрагиваясь к еде. Потом она тихо, но очень чётко сказала:
— Катя. Андрей. Завтра с утра я меняю замок на входной двери.
Разговор за соседним стулом оборвался. Все взгляды устремились на неё.
— Что? — не поняла Катя.
— Я сказала, меняю замок. А также отключаю домашний интернет. Он оформлен на меня. И плачу за него я.
Андрей перестал жевать. Его лицо стало внимательным, настороженным.
— Мам, ты в своём уме? — фыркнула Катя. — Это что, детский сад? Ты что, нас запереть хочешь?
— Нет, — спокойно ответила Марина. Её голос не дрожал. — Новые ключи я вам, конечно, дам. Но старые — работать не будут. На случай, если вы решите раздавать ключи от моей квартиры кому-то ещё. А интернет… раз уж вы такие независимые и взрослые, вы сможете оформить свой. На свой счёт.
Она посмотрела прямо на дочь. В её взгляде не было ни злобы, ни слёз. Только ледяная, окончательная решимость.
— Родителей, говоришь, не перевоспитать? Ты права. Их можно только переждать. Вот я и подумала — а почему это мы должны вас пережидать? Теперь будете пережидать вы. Или съедете. Свободны.
Она встала и вышла из-за стола, оставив всех в ошеломлённом молчании. Точка кипения была пройдена. Война на истощение закончилась. Начиналась новая война. Холодная, расчётливая и без правил
Шок от слов Марины продержался недолго. Уже к полуночи из комнаты дочери послышались возмущённые голоса, а утром ситуация перешла в фазу активного противостояния.
Катя вышла на кухню с видом оскорблённой королевы.
— Мама, это шутка такая? Ты серьёзно собираешься менять замок? Это же граничит с самоуправством!
Марина, которая спокойно помешивала утренний кофе, даже не обернулась.
— Нет, не граничит. Квартира в собственности. Менять замки — моё право. Как и расторгать договор на интернет, что я уже сделала по телефону. Окончание услуги — послезавтра.
— Но мы не сможем работать! — в голосе Кати впервые зазвучала настоящая, не наигранная тревога. — У Андрея завтра важный созвон с заказчиком из Европы!
— Значит, ему придётся найти коворкинг или кафе с Wi-Fi, — произнёс со стороны Сергей. Он завтракал, изучая свежий счёт за коммунальные услуги, и его тон был деловым, лишённым эмоций. — Час там стоит, наверное, рублей двести. Вам ведь не сложно, вы же взрослые самостоятельные люди с доходами.
Этот новый, расчётливо-спокойный тон ошеломил Кату больше, чем крик. Она привыкла иметь дело с эмоциями — гневом, обидой, слезами. К ним можно было придраться, их можно было обесценить. Но этой ледяной, бюрократической логике она не знала, как противостоять.
— Папа, да что с вами случилось? Вы как подменились!
— Мы просто наконец-то вас услышали, — отложив счёт, сказал Сергей. — Вы хотите жить самостоятельно, взросло, по своим правилам. Мы идём вам навстречу. Теперь вы полностью самостоятельны. Планируйте свой бюджет, включая оплату своего интернета, своего питания и своей доли коммунальных услуг. Кстати, за прошлый месяц свет и вода вышли на восемь тысяч. Ваша с Андреем доля — две тысячи с каждого. Будем считать, что вы вносите её символически, через помощь по дому. Но учтите, я всё фиксирую.
Он достал из кармана блокнотик и положил его на стол. В нём ровным почерком было записано: «29 апреля. Паста Gillette — 300 р. (Андрей). 30 апреля. Суши — 1200 р. (Катя/Андрей)».
Катя молча смотрела на блокнот, её лицо покраснело от бессильной злости.
— Вы… вы сводите счёты? Как мелкие лавочники?
— Нет, — твёрдо сказал Сергей. — Мы строим новые, взрослые и абсолютно честные отношения. Без эксплуатации и скрытых манипуляций. Всё прозрачно.
План, который они с Мариной обсудили той ночью, после её исторического заявления, был прост. Они отступали. Полностью. Переставали быть «родителями» в том смысле, в котором Катя это понимала — то есть источником бесконечных ресурсов и терпения. Они превращались в формальных соседей по коммунальной квартире. Жёстких, непреклонных и действующих строго в рамках закона.
Смена замков произошла в тот же день. Сергей пригласил слесаря, и тот, под негодующие комментарии Андрея, наблюдавшего из глубины комнаты, установил новую, более надёжную личинку. Старые ключи он демонстративно забрал с собой, бросив в мусорный бак во дворе. Новые ключи — всего два экземпляра — остались у Сергея и Марины.
— А наши? — потребовала Катя, загораживая дверь.
— Ваши ключи вы получите, — сказал Сергей, — когда я проверю, что вы не делаете дубликатов для посторонних. Пока вы будете пользоваться домофоном. Мы вам откроем.
— Это неслыханно! Я прописана здесь!
— И я, как собственник, несу ответственность за сохранность имущества. Новый порядок. Привыкайте.
Интернет отключили ровно через два дня. Для Кати и Андрея это стало настоящей катастрофой. Андрей впервые вышел из комнаты с живой, не наигранной эмоцией на лице — паникой.
— Сергей Петрович, это невозможно! Мой проект встал! Я могу всё потерять!
— Андрей, я вам сочувствую, — без тени сочувствия в голосе ответил Сергей. — Рекомендую срочно оформить безлимит на свой телефон или найти коворкинг. Благо, их сейчас много.
Они наблюдали, как молодые люди метались по квартире, ловя разрозненные сигналы Wi-Fi от соседей, как нервно звонили провайдерам, выясняя, что подключение новой точки займёт минимум неделю. Марина впервые за последние месяцы позволила себе улыбнуться, услышав, как Андрей за дверью в сердцах кричит на службу поддержки.
Следующим этапом стала еда. Марина перестала готовить «на всех». Она покупала продукты ровно на двоих, готовила простые блюда и убирала остатки в холодильник в контейнерах. Однажды Катя, привычно открыв холодильник в поисках чего-нибудь готового, обнаружила там только пачку масла, сыр да контейнер с надписью «Ужин С. и М.».
— Мам, а что есть?
— В морозилке пельмени, — ответила Марина, не отрываясь от книги. — Или макароны в шкафу. Плита свободна.
— Но ты же всегда готовила…
— Всегда — это до тех пор, пока в доме царило уважение, — Марина перевела на неё спокойный взгляд. — Его нет. Значит, и прежнего распорядка нет. Позаботься о себе сама. Ты же взрослая.
Они отступили из всех общих зон. Перестали смотреть телевизор в гостиной, уступив её молодым. Но и платить за кабельное теперь стал Сергей, а приставку с подключёнными платными каналами он забрал к себе в спальню. В гостиной остался лишь «голый» телевизор, бесполезный без их аккаунтов.
Они как будто растворились, но их присутствие ощущалось в каждой новой, неудобной для Кати и Андрея детали: в отсутствии туалетной бумаги их привычной марки (Марина купила самую дешёвую, и только одну упаковку, спрятав запас), в пропавшем стиральном порошке (теперь они стирали свои вещи ночью, унося порошок с собой), в жёстком графике пользования ванной, который Сергей повесил на дверь.
Однажды вечером Катя, наконец, не выдержала. Она ворвалась на кухню, где родители пили чай в тишине.
— Довольно! Хватит этого цирка! Что вам надо? Денег? Мы заплатим! Только прекратите эту… эту тихую войну!
Сергей медленно поставил чашку.
— Нам нужно, чтобы вы съехали, Катя. Добровольно. И выписались. Больше нам от тебя ничего не нужно.
— Но куда я съеду? У меня нет денег на съём!
— Значит, пора их зарабатывать, а не брать из моего кошелька, — сказал Сергей. — Или искать другие варианты. Но жить здесь, как раньше, не получится. Мы не вернёмся к прошлому. Ты сделала свой выбор. Теперь пожинаешь последствия.
Он видел, как в глазах дочери боролись ярость, страх и растерянность. Она больше не видела перед собой мягких, любящих родителей, которых можно было заставить чувствовать вину. Перед ней стояли две крепости, и штурмовать их привычными методами было бесполезно.
— Вы сговорились… — прошептала она. — Вы хотите сломать меня.
— Нет, — тихо сказала Марина. — Мы просто перестали позволять тебе ломать нас. Разница огромная.
Катя отступила, потерпев поражение. Их методика «двух шагов назад» работала. Они отдали территорию, но заняли несокрушимую моральную и юридическую позицию. Война эмоций закончилась. Началась холодная осада, где главным оружием было не чувство, а железная воля и бытовая неуступчивость. И впервые за много месяцев они почувствовали, что контроль потихоньку возвращается в их руки.
Методика «холодной осады» дала первые, но горькие плоды. Атмосфера в квартире напоминала замерзшее болото — скованный лёд сверху и вязкая, бурлящая грязь под ним. Катя и Андрей, лишённые привычных ресурсов, стали нервными, раздражительными. Их ссоры, ранее приглушённые, теперь были слышны за закрытыми дверьми: претензии о деньгах, о неудавшемся «проекте», о невозможности жить в таких условиях.
Однажды, вернувшись с работы, Сергей застал в прихожей Катю. Она сидела на том самом чемодане, уткнувшись в телефон, и при его появлении демонстративно всхлипнула. На её глазах блестели настоящие слёзы — слёты безысходности и злости.
— Пап, — голос её дрожал, — это же невозможно. Мы с Андреем… мы на грани. У него сорвалась сделка из-за этого интернета. Как мы будем жить?
Сергей медленно снимал обувь, не глядя на неё.
— Я тебе сочувствую. По-человечески. Но это проблема вашего трудоустройства и планирования. Не моя.
— Как не твоя? Ты же мой отец! — она вскочила, и в её тоне снова зазвучали старые, привычные ноты манипуляции. — Ты обязан мне помогать! Все так живут! Родители помогают детям, а потом дети — родителям. Это естественно!
— Помогать — да, — Сергей повернулся к ней. Его лицо было усталым, но твёрдым. — Содержать взрослых, здоровых, трудоспособных людей, которые презирают тебя и считают дойной коровой — нет. Это не помощь. Это патология. И я в ней участвовать больше не намерен.
Катя задохнулась от возмущения. Её игра в обиженную дочь не сработала. Тогда сценарий сменился. Из комнаты вышел Андрей. В его руках был распечатанный лист бумаги. Он выглядел спокойным, даже деловым, но в глазах читалась скрытая угроза.
— Сергей Петрович, Марина Викторовна, давайте обсудим ситуацию как взрослые люди, — его голос был ровным, без пафоса. — Мы понимаем, что вы испытываете дискомфорт. Но ваши действия — создание невыносимых условий для жизни — могут быть расценены как попытка незаконного лишения жилища. Мы, конечно, не хотим идти в суд, но если вы продолжите в том же духе… у нас тоже есть варианты.
Он положил лист на комод в прихожей. Это была распечатка статьи о «самоуправстве» и «воспрепятствовании осуществлению права пользования жилым помещением».
Марина, вышедшая из кухни, взглянула на бумагу, потом на Андрея. В её взгляде не было страха, лишь глубокая усталость.
— Вы хотите подать в суд на нас? За то, что мы не даём вам бесплатный интернет и не кормим вас?
— Мы хотим жить в мире, — парировал Андрей. — Но если мир невозможен, будем защищать свои права. У Кати здесь прописка, это её единственное жильё. Суд будет на нашей стороне. А ваши действия только укрепят нашу позицию. Подумайте.
В воздухе повисла пауза. Сергей почувствовал, как старый, знакомый страх — страх перед законом, который всегда был на их стороне — снова сжал его горло. Но потом он посмотрел на Марину, на её сжатые губы и решительный взгляд. И страх отступил, сменившись холодной яростью.
— Хорошо, — тихо сказал Сергей. — Давайте действительно поговорим как взрослые. Без слёз и без угроз. Вы предлагаете тупик. Мы предлагаем выход.
Он прошёл в комнату и вернулся с папкой. В ней лежали распечатанные объявления об аренде однокомнатных квартир в соседних, менее престижных районах, с указанием цен, и чистый бланк договора.
— Я изучил рынок. Средняя цена за такую однушку — двадцать пять тысяч в месяц. Плюс залог — ещё двадцать пять. Итого — пятьдесят тысяч на вход.
Катя и Андрей переглянулись. В их глазах мелькнуло что-то похожее на интерес, быстро подавленное недоверием.
— И что? — с вызовом спросила Катя. — У нас таких денег нет, и ты это прекрасно знаешь.
— Я их дам, — сказал Сергей. Слова дались ему нелегко. Это были их последние сбережения, «подушка безопасности» на старость. — Все пятьдесят. Но при одном условии.
Он вытащил из папки ещё один документ — заявление о снятии с регистрационного учёта по месту жительства. Бланк был уже заполнен, оставалось только поставить подпись и дату.
— Ты подписываешь это. Сегодня. Мы вместе едем в МФЦ, и ты выписываешься. Твой штамп в паспорте о выписке будет поставлен при нас. Только после этого, при предъявлении паспорта с отметкой, ты получишь деньги. Наличными. И мы с тобой подпишем расписку, что более никаких финансовых или жилищных претензий друг к другу не имеем.
Катя молчала, поражённая. Андрей первым нашёлся.
— Пятьдесят тысяч… Это смешно. На какие шиши мы будем жить потом? Аренду надо платить каждый месяц!
— Это уже ваша проблема, — ледяным тоном ответила Марина, вступая в разговор. — Мы даём вам трамплин. Руку помощи, которой вы так хотели, когда просились «пожить два месяца». Только теперь это рука помощи вам на выход. Больше вы от нас ничего не получите. Ни копейки. Выбирайте: получить эти деньги, свою свободу и начать наконец взрослую жизнь, или остаться здесь. Но имейте в виду: если вы откажетесь, эти пятьдесят тысяч я завтра же положу на счёт к нашему юристу в качестве аванса за начало судебной тяжбы по вашему выселению. Игра будет вестись по всем правилам, долго и дорого. И для вас она закончится тем, что вы всё равно съедете, но без гроша в кармане.
Это был ультиматум. Жёсткий, беспощадный, но единственно возможный. Сергей видел, как в голове у дочери идут сложные вычисления. Гордость, желание продолжить войну — с одной стороны. И холодная практичность, понимание, что «бесплатный сыр» закончился навсегда, а жить в условиях боевых действий ещё много лет — с другой.
— А… а если мы согласимся, — Катя говорила медленно, обдумывая каждое слово, — вы действительно отдадите деньги? Сразу?
— При тебе, в МФЦ, после штампа, — кивнул Сергей. — Расписка, деньги, прощание. Чисто, ясно, окончательно.
Андрей что-то тихо сказал ей на ухо. Катя слушала, её лицо было искажено внутренней борьбой. Она смотрела то на бланк заявления, то в сторону комнаты, где лежали её вещи, то на непроницаемые лица родителей.
Это был контрольный выстрел. Выстрел не в сердце, а в ту самую инфантильную иллюзию, что мир будет вечно кормить её с ложечки. Или что родители будут вечно терпеть. Они больше не терпели. Они предлагали сделку. Жестокую, но честную.
Катя медленно подняла руку и взяла со стола бланк заявления. Её пальцы слегка дрожали. Она посмотрела на родителей не как дочь, а как проигравший стратег, оценивающий условия капитуляции.
— Ладно, — выдохнула она, и в этом слове не было ни смирения, ни раскаяния. Только холодное, деловое принятие неизбежного. — Где ручка?
Подпись на заявлении о снятии с регистрационного учёта была поставлена твёрдым, размашистым почерком. Катя подписывала его за кухонным столом, не глядя на родителей. Звук пера по бумаге казался оглушительно громким в тишине квартиры.
На следующее утро они поехали в МФЦ. Поездка в одной машине была немой и невыносимой. Сергей вёл, глядя прямо перед собой. Марина сидела рядом, сжимая в руках сумку, где в конверте лежали пятьдесят тысяч рублей — снятые со вклада «на чёрный день». Катя и Андрей разместились сзади, отгороженные миром наушников и экранов телефонов. Они были похожи на пару случайных попутчиков, а не на семью, отправляющуюся совершить акт окончательного распада.
В МФЦ царила своя обычная жизнь: очередь, усталые лица, белый свет люминесцентных ламп. Их очередь подошла быстро. Сергей молча положил на стойку паспорта — свой и Катин, её заявление и документы на квартиру. Чиновница, женщина в очках с усталым лицом, бегло просмотрела бумаги.
— Основание для снятия с учёта? — монотонно спросила она.
— Выбытие к новому месту жительства, — чётко сказал Сергей.
— Адрес нового места жительства известен?
— Известен, — ответила Катя, называя адрес съёмной квартиры из объявления, которое Сергей положил перед ней. Он был фиктивным, но для процедуры это не имело значения. Главное — было куда «выбывать».
Чиновница что-то застучала по клавиатуре, сделала отметки. Процесс занял не больше десяти минут. Она поставила в паспорт Кати штамп о снятии с регистрационного учёта и вернула документы.
— Всё. Снята.
Эти два слова прозвучали как приговор. Не судебный, а житейский. Окончательный.
Катя взяла свой паспорт, посмотрела на свежий штамп. Её лицо ничего не выражало. Андрей стоял поодаль, наблюдая за процедурой как за техническим действием.
— Теперь ваша очередь, — глухо сказал Сергей, кивая на пустой столик в углу зала.
Там, под наблюдением камер, он отсчитал пятьдесят тысяч рублей. Купюры ложились на стол с мягким шуршанием. Катя пересчитала их быстрыми, жадными движениями пальцев. Потом она подписала заранее заготовленную расписку, где чёрным по белому было написано, что она, Екатерина Сергеевна, получила от родителей денежную сумму в качестве помощи для обустройства самостоятельной жизни, претензий не имеет и обязуется не предъявлять их в будущем. Расписку заверили своей подписью два случайных гражданина из очереди.
— Всё? — спросила Катя, сунув деньги в глубокий карман куртки.
— Всё, — ответил Сергей.
Они разъехались на разных такси. Больше говорить было не о чём.
Оставшуюся часть дня Катя и Андрей собирали вещи. Они делали это быстро, практично, без тени ностальгии. Книги, одежда, техника — всё упаковывалось в картонные коробки, которые Андрей где-то раздобыл. Родители не помогали. Они сидели в спальне с приоткрытой дверью, слушая звуки упаковки, скотча, сдержанных деловых реплик. Их вещи, купленные за последние месяцы, — плед, новая кофеварка, наушники — аккуратно складывались в отдельные сумки. Никаких споров, никаких «а это моё». Граница была проведена раз и навсегда.
К вечеру всё было готово. У двери стояли две коробки, тот самый чемодан из прихожей и несколько пластиковых мешков. Катя вышла в пустую, вымершую гостиную, где сидели Сергей и Марина. Она оглядела комнату, и в её взгляде на секунду мелькнуло что-то сложное — не раскаяние, а скорее удивление, что всё действительно закончилось.
— Мы уезжаем. Завтра утром заберём последнее. Ключи… — она протянула два ключа от старого замка, которые теперь были просто железяками.
Сергей взял их, кивнул.
— Новые ключи вы получите завтра утром. После того, как вывезете последние коробки.
Катя кивнула в ответ. Деловой тон, никаких эмоций. Андрей уже ждал её в прихожей, глядя в телефон, вызывая грузовое такси.
— Ну… пока, — бросила Катя в пространство и повернулась, чтобы уйти.
— Катя, — неожиданно для себя произнесла Марина. Голос её сорвался. — Береги себя.
Дочь остановилась, но не обернулась. Её спина напряглась. Она молча простояла так несколько секунд, потом резко дёрнула плечом, будто сбрасывая невидимую тяжесть, и вышла в подъезд, за ней последовал Андрей. Дверь захлопнулась.
Наступила тишина. Не та, что была раньше — напряжённая, густая, полная невысказанных обид. А абсолютная, оглушающая, гулкая тишина пустоты. Она висела в воздухе, давила на уши.
Сергей и Марина сидели, не двигаясь. Снаружи доносился шум уезжающей машины, потом ещё одна тишина. Они выиграли войну. Вернули свой дом. Но ощущения победы не было. Была пустота, огромная и бездонная, как кратер после взрыва. Они отдали за эту победу последние сбережения и, как им казалось, дочь.
Вечером они впервые за много месяцев накрыли ужин в гостиной, а не на кухне. Ели молча. Взгляд то и дело цеплялся за пустое место на стене, где висел монитор Андрея, за пятно на ковре от пролитой газировки. Дом был их. Но он был полон призраков.
Когда стемнело, Сергей обнял Марину за плечи. Она прижалась к нему, и её тело содрогнулось от беззвучных рыданий.
— Всё кончилось? — прошептала она.
— Не знаю, — честно ответил он, глядя в тёмное окно. — Кончилась одна история. Что будет дальше — не знаю.
Он думал о штампе в паспорте, о расписке, о пустых коробках у двери. Это был акт отчаяния, а не мудрости. Жестокости, а не любви. Они выгородили свою крепость, но остались в ней одни, за высокими стенами взаимного отчуждения.
На следующее утро Катя и Андрей забрали оставшиеся коробки. Сергей молча вручил им два ключа от нового замка. Они уехали, не оглядываясь. Квартира окончательно опустела.
Прошла неделя. Марина медленно приходила в себя. Она вымыла квартиру от края до края, выбросила старый матрас из комнаты дочери, переклеила отставшие обои там, где стояла их кровать. Она боролась с призраками физическим трудом. Сергей вернулся к работе, но тишина дома теперь давила на него сильнее любого шума.
Они учились жить заново. Без страха хлопнувшей двери, без оглядки на опустевший холодильник, без этого вечного, гложущего чувства несправедливости. Свобода оказалась горькой и очень тихой.
Как-то вечером, ровно через месяц после их отъезда, Сергей сидел в гостиной и смотрел телевизор. Марина мыла посуду на кухне. Вдруг раздался звонок в дверь. Не телефонный звонок, а именно в дверь. Резкий, настойчивый.
Они переглянулись. За месяц к ним не приходил никто, кроме курьеров. Сергей встал, медленно подошёл к двери, посмотрел в глазок.
За дверью никого не было. Но на полу лежал маленький, аккуратный конверт. Белый, без надписи.
Сердце его ёкнуло. Он открыл дверь, поднял конверт. Он был лёгким. Распечатал. Внутри лежала тонкая стопка пятитысячных купюр и листок бумаги, сложенный вдвое.
На листке было написано всего три слова, корявым, торопливым почерком, который он всё же узнал: «В долгу не останусь».
Ни подписи, ни имени. Только эти три слова и пятьдесят тысяч рублей, аккуратно пересчитанные. Возвращённые до копейки.
Сергей стоял в пустом подъезде, сжимая в руке конверт и глядя в темноту лестничного пролёта. Он не понимал, что это. Вызов? Попытка обелить совесть? Первый шаг к чему-то? Или просто последний штрих, точка, поставленная самой Катей, чтобы разорвать даже эту последнюю, финансовую ниточку?
Он вернулся в квартиру, захлопнул дверь. Тишина снова обняла его, но теперь в ней был новый, незнакомый оттенок. Оттенок вопроса, на который не было ответа. И, возможно, никогда уже не будет.