Мама. Последние дни.
(воспоминания моей тёти о последних днях жизни её матери - моей бабушки)
(часть 1)
(обязательно прочтите пролог!)
22/Х
Сегодня, в отличие от прошлого года, суббота, а была пятница. Я ещё раз хочу вспомнить, прожить эту последнюю мамину неделю, прожить её вместе с ней. Записать то, что осталось в памяти, то, что не могла записать в прошлом году - от боли, от горя, от внезапно образовавшейся страшной пустоты. Теперь боль притупилась, но пустота осталась и не заполнить её уже ничем. Ничто никогда не займёт её места. Я теперь понимаю: мама унесла с собой часть меня, я сама умерла с ней частично, а часть мамы во мне осталась жить, видеть мир, утра, вечера, восходы и закаты солнца, грустить, надеяться, ждать. Мы соединимся теперь только в той, никому из живущих не известной стране, где все соединяются вновь, сливаясь воедино с землёю. И кто знает, может быть, наша тяга к природе и есть наша тоска по полному слиянию с ней, служению вечному и обязательному.
А год назад я ещё не знала в этот день, какая страшная неделя ждёт нас всех, нас с мамой.
Запомнились моменты прошлого лета. Пусть не по порядку, а то, что приходит в голову.
День, когда мы с Раей ходили в лес. Мама сама погнала меня, ей не хотелось лишать меня леса, а я всё время разрывалась между желанием побыть с ней и стремлением побродить по лесу - уйти в тишину. Мама уже была плоха. На правой ноге появились мелкие ранки, из которых сочилась жидкость. Обвисло, похудело лицо. Она с трудом добиралась до стола в избе, останавливаясь на каждой ступеньке крыльца.
Мы с Раей прошлись по заповеднику, а выйдя из леса, собрали по букету - она к портрету погибшего своего сына Коли, а я - маме. Не помню, как мы пришли...
Три наших совместных вылазки с дачи.
Первый раз все собрались на “Дальнюю Сумку” [участок местной речки (прим.автора)]. Решили идти и мы с мамой. Это было вскоре после моего приезда [на дачу]. Все ушли вперёд, а мы с мамой и дядей Борей [родной брат моей бабушки Борис Иванович Тихвинский (при.автора)] пошли потихоньку по раифской дороге. Дядю Борю прогнали вперёд, а сами брели потихоньку, останавливаясь через каждые 100–150 метров. Посидели на поваленной сосне в нашем обычном месте (я пересадила с него в палисадник перед амбарушкой две сосенки (принялись ли они?). Помню, как вышли на опушку и сели. Пожалуй, это был последний хороший момент. Мама была счастлива оттого, что решилась пойти; оттого, что прошла своими местами и дошла. На миг даже вернулось на лицо то добродушно-лукавое выражение, которое было у неё, когда мы вырывались с ней в лес. Потом нужно было идти через пашню. Мама послала меня вперёд - к нашим, сказав, что посмотрит по пути клубнику (на самом деле у неё уже кончились силы и ей не хотелось, чтобы я заметила это; она потом сама мне сказала об этом). Я пошла. Перешла “Сумку” [местная речушка (прим.автора)] - наши уже устроились, поставили палатку. Я вернулась за мамой. Она полулежала под берёзками на склоне впадины. Пошли. У переправы встретили Колю. А дальше я не помню. Помню только, что мы с Колей ходили собирать клубнику. И потом был страшный путь назад. Наши все ушли, а мы с мамой добирались до дома больше двух часов, останавливаясь через каждые 40 шагов. Я шла впереди, приноравливаясь к маме. Обе считали про себя шаги. Мама пыталась поддерживать мои шутки, но к концу дороги совсем выбилась из сил. Когда пришли, ей стало плохо. Села в раскладное кресло на веранде, потом с трудом перебралась на чёрное крыльцо. Появилась тошнота. Я сидела с ней и не знала, что делать, чем ей помочь. Наконец добрались до амбарушки, она легла и не встала к ужину. Впервые её место за столом было пустым. Помню, что я ощутила это, как потерю. Отнесла ей поесть, но она есть не стала. Лучше ей не становилось. Сидела. Задыхалась. Наконец, уже в темноте, я побежала в лагерь вызывать “скорую”. Была почти ночь, чуть серело, пока я бежала вдоль озера.
Лагерь в полутьме. Ищу врача. Наконец нашла. Вызвали “скорую”. Как бежала обратно, не помню. На даче все уже легли, а я сидела за воротами, ждала машину. Дядя Боря был с мамой
На душе была пустота - ни тревоги, ни горя. Только небо высокое над головой и звёзды. И ухо напряжённое - услышать и встретить машину.
Услышала, но они неверно свернули. Бежала за машиной, кричала. Услышали. Остановились. Поехали за мной.
Когда мы с врачом вошли в амбарушку, и я зажгла свет, меня поразил мамин вид - маленькая, узенькие плечи в чёрных бретельках рубашки, очень худая, тяжело опершись на руки сидящая, тусклые глаза, тоненькая растрепавшаяся серая косица. Но тут же подтянулась, заговорила с врачом, как здоровая. Сделали уколы.
Когда я провожала врача, она мне сказала: “Я сделала, что смогла, но ручаться не могу. Я её послушала, не знаю, что у неё в груди трепещет. Сердца-то почти нет. Если что, вызывайте снова.”
Когда я вернулась, мама лежала. Думала, что я не буду спать и действительно часа два лежала я, прислушиваясь к её дыханию, потом уснула.
Ещё день.
Колька [мой папа, младший сын моей бабушки - Евгении Ивановны Тихвинской, главной героини “Дневника памяти” (прим.автора)] повёз нас на лодке к концу озера, откуда мы с мамой решили дойти до нашего омута. Взяли в лодку и Алёну [это я (прим автора)]. Сначала плыли хорошо. Потом начались камыши и осока. Колька полез в воду, волок лодку. Потом вообще встали. Вылезла и я. Вдвоём подтащили лодку почти к берегу (около “Смольного”), маме пришлось пройти метров 10 по осоке. А потом очень медленно дошли мы до омута. Погода была хорошая, но собирались тучки. У нашей сосны кто-то сделал шалаш, но он прохудился. Я пошла посмотреть грибы в посадках и наткнулась на вырубленные берёзки, подтащила их и накрыла шалаш. Пришёл дядя Боря. Вскипятили мы чай. В это время стал накрапывать дождь. Чай пили в шалаше. (Вот пишу и думаю, а может быть, это был наш первый выход?) Мама чувствовала себя прилично, хотя настроение было неважное. Дядя Боря оставался с нами до конца. К назначенному времени тихо пошли к устью “Сумки”. Я ушла вперёд, время от времени поджидая маму. Так и видится: белая дорога с кустами ивняка пышного с одного края, сосняком - с другого и медленно бредущая по дороге мама. А потом так же медленно через луговину. Маленькая, одна. Может, и там, где-то так идёт она сейчас, одна под большим небом...
И ещё день. Очень грустный.
Колька вывез нас троих: меня, маму и дядю Борю в устье “Сумки”. Лодка прошла чуть за дачи у “Смольного”. Вышли, поднялись в гору и... дальше мама не пошла (при всей своей нелюбви к близкому соседству людей). Устроились на бережку. Мама прилегла в обычной своей позе - на левом боку, опершись на локоть. Дядя Боря занялся костром. Я пошла на вырубку рядом, собрать немного земляники, принесла на кустиках маме. Читали. После обеда я пошла искупаться, а через некоторое время стал накрапывать дождь. Я хотела уйти с мамой к грибку, но она отказалась (далеко! Метров 150!), прилегла спиной к стожку. Я её прикрыла полиэтиленовой плёнкой. Сама села под дерево. Лежала мама молча, довольно неудобно, на спине. Начала нервничать, что Коля долго не едет. Я побежала вызывать лодку, тут Коля и подъехал.
И ещё кусочек дня. После обеда я поехала на велосипеде. Решила объехать быстренько все наши заомутные [находящиеся за омутом (прим. автора)] места. Сказала маме, что передам им поклон от неё. Гнала. Попадались грибы, рвала кустики земляники. Посидела на нашей берёзе у нашего кострища (в этом году была там - берёза сгнила совсем, на будущий год её уже не будет. Ушла с мамой, как и пёс Димка). Думала о том, что мама никогда уже сюда не придёт. Никогда. Хоть и жива ещё. Без неё и место другим показалось. Осиротело. Поехала на старый малинник, проверила мамино лисичкино место на ближней к лесу дороге, собрала лисички на нём. Возвращаясь, заехала на омут - и тут те же мысли. Пошёл дождь, а когда отъехала, разразился такой ливень, что в конце концов пришлось сойти с велосипеда - дождь заливал глаза. Но до этого упала, ловила в луже плавающие грибы. А когда добралась до дома - уже светило солнце. Отдала маме землянику и гвоздики, собранные на омуте. Подошла Алёнка. Я переоделась. И тут нас сфотографировала приехавшая Майка [родная племянница моей бабушки и двоюродная сестра моего папы (прим.автора)] (диапозитив “Веласкес”): мама щиплет землянику с веточек.
И ещё день - последний мой в Ильинке, когда мы с Майкой ходили в Раифу. Просто запомнилось, как мама уговаривала меня пойти с Майкой и как я опять разрывалась внутренне оттого, что оставила её на время, ушла от неё.
В Казань впервые поехали своей семьёй: мама и мы трое - я, Индрик, Коля. Это было наше последнее путешествие всей, своей, семьёй, последнее - с живой мамой. И мы все знали это, хотя и не говорили об этом. Тогда уже начался момент объединения нас. (А теперь он кончился. Этим летом. Всё ушло и теперь уже, видимо, безвозвратно.)
А в Казани мама стала готовить меня к своей смерти. Говорила о том, что я не должна переживать её сильно, так как ей очень трудно в этом состоянии жить. И скучно, и не к чему, и просто тяжело. Я еле сдерживалась, чтобы не плакать. Обещала приехать при первой же возможности - на ноябрьские праздники, потом на Новый год. Говорила какие-то глупые слова, но даже тогда не понимала, чем окажется для меня её смерть: с ней ушло всё родное, и я осталась совсем одна. Такого горького и беспросветного душевного одиночества я ещё не знала.
Когда прощались, стоя, вернее полулёжа на моём письменном столе, я не выдержала и поцеловала ей руку. Никогда не забуду этой руки: мелкая-мелкая сетка морщинок, сухая кожа, мягкая, мягкая рука. “Ты что?”- сказала она. “Ничего, так”, - ответила: как-то не приняты были у нас открыто-нежные вещи.
Не могу! Вот и сейчас пишу и реву. Мама моя родная! Никогда мы не встретимся больше. А может? Тогда жди меня, слышишь! Мне без тебя очень плохо, не к кому прислониться, некому всё рассказать. Мама моя, милая моя, родная моя!
Продолжение следует...
(ваша Алёна Герасимова; февраль, 2026 года)