Нина посмотрела на свои руки. Пальцы чуть согнуты в покое, словно держат невидимый инструмент – привычка, которая осталась после двадцати лет операций. Она давно не оперирует. Десять лет. Но руки помнят.
В читальном зале районной библиотеки было тихо. Та самая тишина, которую Нина выбрала сама – после того как другая тишина, та, в которой перестало биться сердце под её пальцами, стала невыносимой.
– Нина Васильевна, на абонементе очередь, – заглянула Леночка, молоденькая помощница.
– Иду.
Она поднялась, одёрнула серый кардиган и вышла к стойке. Три человека: пожилая женщина с авоськой, студент с рюкзаком, мужчина в тёмном пальто. Нина взяла формуляр первой посетительницы, не поднимая глаз.
Когда-то она не могла позволить себе не смотреть в глаза. Хирург, который не смотрит на пациента – не хирург. Но она больше не хирург.
– Донцову будете продлевать, Антонина Петровна?
– Продлю, милая. И вот эту ещё возьму, про врачей которая.
Нина отметила книги, отложила формуляр. Следующий – студент, торопливый, ему учебник по сопромату, всё быстро. И последний.
Мужчина в тёмном пальто шагнул к стойке.
Нина подняла глаза – и её руки дрогнули. Едва заметно. Но она почувствовала.
Лицо. Она помнила это лицо. Немного другое – тогда он был моложе, бледнее, с тенями под глазами. Сейчас – загорелый, спокойный, с паутинкой морщин у глаз. Но это был он.
– Здравствуйте, – сказал мужчина. Голос низкий, с хрипотцой. Он говорил негромко, словно экономил слова. – Мне сказали, что вы здесь работаете. Я искал вас десять лет.
Нина сглотнула. В горле стало сухо.
– Вы ошиблись. Я…
– Нина Васильевна Ремезова. Хирург первой категории. Городская больница номер семь. Вы отказались делать мне операцию в апреле две тысячи шестнадцатого.
Тишина библиотеки внезапно стала другой. Плотной. Как вата в ушах.
– Я не принимаю посетителей, – сказала Нина. Голос не дрогнул. Она научилась этому за годы. – Библиотека работает до семи. Если вам нужна книга…
– Мне не нужна книга.
Он смотрел на неё прямо. Не агрессивно. Не с упрёком. Просто смотрел – так, будто она была чем-то важным. Или кем-то.
– У меня обеденный перерыв через сорок минут, – услышала Нина собственный голос. – Если хотите поговорить – подождите у входа.
***
Она не знала, зачем согласилась. Может, потому что слишком устала бегать. Или потому что помнила его глаза – там, в кабинете, когда сказала ему «нет».
Апрель две тысячи шестнадцатого.
Две недели после похорон Кости.
Нина тогда вернулась на работу – потому что не знала, как иначе. Дом был пустым. Квартира, где Костя вырос, где на дверном косяке остались отметки его роста – «Костя, 7 лет», «Костя, 12 лет», «Костя, 18 лет» – эта квартира давила на неё тишиной, от которой хотелось кричать.
Она вышла на работу через три дня после похорон. Коллеги смотрели с жалостью. Главврач предлагал отпуск. Она отказалась. Работа – единственное, что она умела. Единственное, что держало её на плаву.
Первую операцию она провела на четвёртый день. Аппендицит, ничего сложного. Руки слушались. Она справилась.
Вторую – на пятый. Грыжа. Тоже несложно. Справилась.
А потом к ней направили его. Артём Горелов, тридцать три года. Диагноз – опухоль желчного пузыря, показана холецистэктомия с возможной резекцией. Операция средней сложности.
Нина взяла его карту, пролистала снимки, вызвала на приём.
Он вошёл – высокий, широкоплечий, но сутулился, как человек, который привык пригибаться в низких дверях. Сел напротив, положил руки на колени. Пальцы чуть дрожали.
– Вы – хирург, который будет оперировать?
– Да.
– Мне сказали, вы лучшая.
Нина посмотрела на снимки. На его лицо. На свои руки, которые лежали на столе.
И поняла, что не может.
Это пришло не мыслью. Тело поняло раньше. Пальцы дрогнули. Мелко, почти незаметно. Но она была хирургом двадцать лет. Она знала, что означает эта дрожь.
Она не справится.
Она возьмёт скальпель – и рука дрогнет. Она войдёт в брюшную полость – и заденет не то, что нужно. Она убьёт его. Не потому что не умеет. Потому что не может.
Потому что две недели назад она держала холодную руку сына и не смогла ничего сделать. И это сломало что-то внутри.
– Я не могу делать вам операцию, – сказала она.
Он вздрогнул.
– Что?
– Я отказываюсь. Вас направят к другому хирургу.
– Но мне сказали, что вы лучшая. Мне сказали…
– Я не могу.
Он смотрел на неё – растерянно, испуганно. Человек, который пришёл за спасением, и которому сказали «нет».
– Почему?
Нина не ответила. Встала. Вышла из кабинета.
В коридоре прислонилась к стене и посмотрела на свои руки. Они тряслись. Мелко, как листья на ветру.
«Я не могу», – повторила она про себя. И впервые за две недели после смерти Кости – заплакала.
***
– Вы не спрашиваете, зачем я вас искал, – сказал Артём.
Они сидели в маленьком кафе через дорогу от библиотеки. Нина грела руки о чашку с чаем. Ноябрь выдался холодным.
– Я думаю, вы расскажете.
– Десять лет, – сказал он. – Десять лет я искал женщину, которая отказалась делать мне операцию. Знаете почему?
Нина молчала. Чай слегка подрагивал в чашке – руки.
– Потому что вы спасли мне жизнь.
Она подняла глаза. Он смотрел на неё – спокойно, прямо.
– Не поняла.
– Когда вы отказали, я был в ярости. Думал – как так, лучший хирург, и отказывается? Пошёл к другому. К Вершинину, может, помните его.
– Помню.
– Он взялся. Но перед операцией назначил дополнительное обследование. Сказал – на всякий случай. И знаете, что нашёл?
Нина не отвечала. Пальцы сжали чашку крепче.
– Диагноз был ошибочным. Это была не опухоль. Это была… – он запнулся, вспоминая. – Как он сказал… очаговый аденомиоматоз. Что-то доброкачественное. Операция, которую вы должны были делать – по протоколу для злокачественной опухоли – она бы убила меня. Вершинин сказал это прямо: если бы резецировали по изначальному плану, я бы истёк кровью на столе. Там были какие-то сосуды, аномалия, не помню точно. Но он нашёл. Потому что обследовал заново. Потому что я пришёл к нему – потому что вы отказали.
Нина поставила чашку на стол. Руки тряслись уже заметно.
– Вы хотите сказать…
– Я хочу сказать, что вы подарили мне жизнь. Вот эти десять лет. Жену, которую я встретил через год. Троих детей – Мишу, Соню, Дашу. Дом, который я построил своими руками. Всё это – потому что однажды в апреле две тысячи шестнадцатого хирург посмотрела на меня и сказала: «Я не могу».
Нина сглотнула. В глазах защипало.
– Вы не понимаете, – сказала она тихо. – Я отказала не потому что что-то знала. Не потому что увидела ошибку в диагнозе. Я отказала потому что…
Она замолчала. Слова не шли.
– Потому что? – мягко спросил он.
– За две недели до этого умер мой сын. Ему было двадцать четыре. Вся его жизнь. И когда вы сели передо мной, я поняла, что не могу держать скальпель. Руки тряслись. Я бы убила вас – не потому что хотела, а потому что не контролировала собственные пальцы. Я отказала – потому что была сломана. Не потому что хотела вас спасти.
Артём молчал. Смотрел на неё – долго, внимательно.
– А вы не думали, – сказал он наконец, – что иногда это одно и то же?
***
После того отказа Нина продержалась ещё месяц.
Она пыталась. Взяла больничный на неделю – надеялась, что руки успокоятся. Они не успокоились. Вышла на работу – назначили плановую операцию, холецистэктомия, стандартная. Она стояла у стола, смотрела на пациента под наркозом – и не могла заставить себя взять скальпель.
– Нина, ты чего? – спросила операционная сестра.
– Я… – Нина подняла руку. Та дрожала. – Я не могу. Вызовите Сергеева.
Она вышла из операционной. Сняла перчатки. Посмотрела на свои руки – пальцы чуть согнуты в покое, словно держат невидимый инструмент, но не слушаются.
Вера нашла её в ординаторской. Вера работала медсестрой в её отделении пятнадцать лет. Знала Нину ещё молодой, ещё когда Костя был школьником и забегал к маме на работу после уроков.
– Нина.
– Мне надо уйти, – сказала Нина ровным голосом. – Я больше не могу.
– Ты лучший хирург в этой больнице.
– Была. Теперь я – опасность. Я не контролирую руки, Вера. Если я возьму скальпель, я убью кого-то. Уже почти убила.
– Того, с желчным? Его перенаправили к Вершинину, всё хорошо.
– Я не знала, что хорошо. Я просто не могла резать. Это не интуиция. Это поломка.
Вера села рядом. Положила руку Нине на плечо.
– Костя бы не хотел, чтобы ты уходила.
Нина дёрнулась.
– Костя мёртв. Ему больше нечего хотеть.
Она встала, сняла халат, положила на спинку стула.
– Я напишу заявление. Скажи главврачу.
Вера не остановила её. Знала, что бесполезно.
***
– Как вы меня нашли? – спросила Нина.
Они всё ещё сидели в кафе. Чай остыл. За окном темнело.
– Долго, – сказал Артём. – Сначала пытался через больницу, но там сказали, что вы уволились. Куда – не знали. Или не хотели говорить. Потом искал через интернет, но вы не пользуетесь соцсетями.
– Не пользуюсь.
– Два года назад мне удалось найти вашу бывшую коллегу. Веру. Она тоже ушла из той больницы, работает в поликлинике на окраине. Я объяснил ей, зачем ищу. Она долго не соглашалась дать ваш адрес. Говорила, что вы не хотите, чтобы вас находили. Что вы… – он помолчал. – Что вы наказываете себя.
Нина отвернулась к окну.
– Вера всегда слишком много говорила.
– Она сказала, что любит вас. И что ей больно смотреть, как вы гасите себя. Поэтому в конце концов дала адрес библиотеки.
– Почему именно сейчас?
– Потому что год назад она сказала – может, хватит. Может, пора.
Нина смотрела на своё отражение в тёмном стекле. Женщина за пятьдесят. Короткая стрижка, пепельный оттенок волос, который она не закрашивает. Серый кардиган. Никакой косметики. Человек, который выбрал тишину – и растворился в ней.
– Я не заслуживаю благодарности, – сказала она. – Я не спасла вас. Я просто была слишком сломана, чтобы делать свою работу. Это не героизм. Это провал.
Артём покачал головой.
– Вы знаете, что я думал эти десять лет? Я думал: вот женщина, которая посмотрела на меня и увидела что-то, чего не увидели другие. Которая отказалась резать – потому что знала, что нельзя. Я думал, что вы – гений. Что вы интуитивно поняли ошибку в диагнозе. И только сейчас узнал правду.
– И что вы теперь думаете?
– Я думаю, – сказал он медленно, – что иногда не важно, почему человек делает правильную вещь. Важно, что он её делает. Вы могли взять скальпель. Вы могли попытаться, даже со сломанными руками. Многие попытались бы – из гордости, из страха показаться слабыми. Вы – нет. Вы сказали «я не могу» – и это спасло мне жизнь. Неважно, что вы не знали. Важно, что вы признали свою слабость. Это требует больше смелости, чем любая операция.
***
Нина вспомнила тот последний месяц в больнице. Как приходила на работу и сидела в ординаторской, глядя на свои руки. Как брала ручку – и та дрожала в пальцах. Как представляла скальпель – и внутри всё сжималось от ужаса.
Она была хирургом двадцать лет. Двадцать лет её руки слушались безупречно. Она могла зашить сосуд тоньше волоса. Могла работать восемь часов подряд без единой ошибки. Её руки были продолжением её мозга – точные, быстрые, надёжные.
А потом Костя погиб. И что-то оборвалось.
Она до сих пор не знала, как это работает. Как связаны горе и мелкая моторика. Как можно за один день потерять навык, который оттачивала всю жизнь. Она читала об этом – после, в библиотеке, где нашла убежище. Психосоматика, посттравматический стресс, нарушение проприоцепции. Слова, которые объясняли – но не помогали.
Руки так и не восстановились. Она проверяла иногда – брала иголку, пыталась вдеть нитку. Пальцы дрожали. Не сильно, но достаточно. Для библиотекаря – незаметно. Для хирурга – смертельно.
– Я убила свою карьеру, – сказала она Артёму. – Не вас – себя. Хирург, который не может оперировать, – ничто.
– Вы не ничто, – возразил он. – Вы человек, который пережил самое страшное. Потерю ребёнка. И нашёл силы жить дальше.
– Это не жизнь. Это существование.
– Это выбор. Вы выбрали не навредить. Не убить. Когда могли бы солгать себе, попытаться, рискнуть чужой жизнью ради своего эго – вы этого не сделали. Это не провал. Это то, что делает человека человеком.
***
– Расскажите мне о сыне, – попросил Артём.
Они вышли из кафе и шли по тёмной улице. Редкие фонари бросали жёлтые круги на мокрый асфальт. Нина шла молча.
– Костя, – сказала она наконец. – Его звали Костя. Константин Сергеевич Ремезов. Двадцать четыре года. Он был программистом. Работал в какой-то компании, я никогда не понимала, чем именно они занимаются. Он смеялся и говорил: «Мам, ты режешь людей, а я – код». У него были мои глаза и руки отца. Сергей умер, когда Косте было семь. Рак. И вот я думала – я справилась. Вырастила сына одна, сделала карьеру, всё хорошо. А потом позвонили из полиции.
Она замолчала. Артём не торопил.
– ДТП. Пьяный водитель выехал на встречку. Костя ехал на работу. Утро, понедельник. Он всегда ездил рано, потому что не любил пробки. Сказали – умер мгновенно. Наверное, это должно утешать. Не мучился. Но я хирург. Я знаю, как выглядит «мгновенно». Я не могла перестать представлять.
Артём молчал. Его шаги звучали ровно рядом с её шагами.
– На похоронах я не плакала. Не могла. Всё внутри замёрзло. Люди подходили, говорили слова, я кивала. Потом пришла домой и не знала, что делать. Раньше я приходила с работы, и Костя звонил – «мам, как дела?». Или писал в мессенджер какую-нибудь ерунду. А тут – тишина. Пустота. И я вышла на работу, потому что не знала, как по-другому.
– И там были вы.
– Да. Через две недели. Тридцать три года, опухоль желчного пузыря. Вы сели напротив меня, и я посмотрела на свои руки, и поняла – я не могу.
– Вы плакали потом?
– Тогда – да. В коридоре, после того как ушла из кабинета. Первые слёзы с похорон.
***
Они дошли до библиотеки. Нина остановилась у крыльца.
– Мне пора. Перерыв закончился давно.
– Можно я зайду?
Она посмотрела на него.
– Зачем?
– Хочу взять книгу. Я же вроде в библиотеку пришёл.
Она почти улыбнулась. Почти.
– Хорошо.
Они вошли. Леночка посмотрела на них удивлённо, но промолчала. Нина прошла за стойку, встала на своё место.
– Что хотите?
– Что-нибудь о медицине. Художественное.
Она подумала секунду.
– «Записки юного врача». Булгаков.
– Беру.
Она нашла книгу на полке, выписала формуляр. Руки не тряслись. Странно. Обычно к вечеру тряска усиливалась.
– Верну через две недели, – сказал Артём.
– Хорошо.
Он взял книгу. Не уходил.
– Нина Васильевна.
– Да?
– Можно я скажу вам одну вещь? Вы не обязаны её принимать. Но мне важно сказать.
Она кивнула.
– Я искал вас десять лет не для того, чтобы сказать спасибо. То есть для этого тоже. Но главное – я хотел, чтобы вы знали: то, что вы сделали – правильно. Я не знаю, верите ли вы в судьбу, в высший замысел, во что-то такое. Я сам не очень верю. Но я верю в другое. В то, что иногда люди делают вещи, которые спасают других – и сами не знают об этом. И это не делает их поступки менее ценными. Вы спасли мне жизнь. Не важно, хотели вы или нет. Не важно, знали или нет. Вы это сделали. И я хочу, чтобы вы перестали наказывать себя за это.
Нина стояла за стойкой. Формуляр в руках. Тишина библиотеки – та самая, которую она выбрала. Но теперь она звучала иначе.
– Я не знаю, как перестать, – сказала она тихо.
– Я тоже не знал, – сказал он. – Когда узнал диагноз, когда думал, что умру. Не знал, как перестать бояться. А потом просто начал жить. Один день за другим. И страх ушёл. Не весь. Но достаточно.
Он помолчал.
– Вы спасли мне десять лет. Я бы хотел подарить вам хотя бы один.
***
Артём приходил каждую неделю. Брал книги – сначала про медицину, потом художественные, потом просто те, которые Нина рекомендовала.
– «Доктор Живаго»? – спросил он как-то в декабре.
– Вам понравится. Там про врача. И про выбор.
Он взял книгу. Посмотрел на обложку.
– Вы его любите?
– Я люблю все книги в этой библиотеке. Они не предают. Не уходят. Не умирают.
– Люди тоже могут не предавать.
– Могут. Но не всегда.
Они помолчали.
– Расскажите мне о своих детях, – сказала Нина.
И он рассказал. Миша, восемь лет, хочет быть строителем, как папа. Соня, семь, рисует постоянно, весь дом в её картинках. Даша, четыре, ещё не определилась, но характер уже тот ещё. Жена Лена – познакомились в парке, она гуляла с собакой, он бегал по утрам. Любовь с первого взгляда – он не верил в такое, пока не случилось.
– Это всё – потому что вы сказали «нет», – закончил он.
– Это всё – потому что вы сами выбрали жить.
– Одно не исключает другого.
Нина слушала его рассказы – и что-то внутри, замёрзшее и твёрдое, начинало медленно оттаивать. Не от его историй даже. От того, что кто-то приходил к ней каждую неделю не за книгой.
***
В январе Нина заболела. Обычная простуда, ничего серьёзного, но она не выходила из дома неделю. На восьмой день в дверь позвонили.
Артём стоял на пороге с пакетом.
– Откуда вы знаете, где я живу?
– Вера. Она волнуется.
– Вера слишком много волнуется.
– Можно войти?
Нина помедлила. Потом отступила.
– Ненадолго.
Он вошёл. Оглядел маленькую квартиру – диван, стол, книжные полки от пола до потолка. Минимум вещей. Никаких фотографий на видных местах.
– У вас уютно.
– У меня пусто.
– Это не одно и то же.
Он поставил пакет на стол. Достал контейнеры.
– Лена приготовила. Куриный суп, пирожки с капустой. Она говорит, что это лучшее лекарство от простуды.
Нина смотрела на еду. Давно ей не приносили домашнего.
– Вы не должны были.
– Я хотел. И Лена хотела. Она, кстати, передаёт привет. И просила сказать, что хочет познакомиться.
– Зачем?
– Потому что вы – человек, который спас её мужа. А значит, и её. И детей. Она говорит, что вы – часть нашей семьи. Даже если сами об этом не знаете.
Нина опустилась на стул. Руки дрожали – но не от слабости. От чего-то другого.
– Я не могу быть частью вашей семьи. Я не знаю, как это – быть частью чего-то. С тех пор как Костя…
Она не договорила.
– Вы не должны знать, – сказал Артём. – Вы можете просто попробовать.
***
В феврале Нина поехала к ним в гости.
Артём приехал за ней на машине. Она села рядом, смотрела в окно на проплывающий город. Он рассказывал о доме – как строил его сам, как выбирали участок, как Лена хотела большую кухню, а он – гараж на две машины, и в итоге сделали оба.
Дом был красивый. Двухэтажный, с большими окнами, с крыльцом, засыпанным снегом. Лена встретила на пороге – тёплая улыбка, объятие как для своей.
– Наконец-то! Артём столько рассказывал. Проходите, у нас пироги.
Дети бегали по дому. Миша показывал Нине свои постройки из Лего. Соня дарила рисунок – неровный, яркий, с подписью «тёте Нине от Сони». Даша сидела на коленях у папы и смотрела на гостью огромными глазами.
Нина чувствовала себя странно. Не плохо – просто странно. Как человек, который долго был в тёмной комнате и вышел на свет.
После обеда Артём позвал её на веранду. Было холодно, но он накинул ей на плечи плед.
– Спасибо, что приехали.
– Спасибо, что позвали.
Они молчали. Смотрели на заснеженный сад.
– Я думала, что после Кости не смогу больше ничего чувствовать, – сказала Нина. – Что внутри всё умерло. Но сейчас…
– Сейчас?
– Сейчас – не знаю. Что-то другое.
Он не ответил. Просто стоял рядом.
***
В марте Нина достала фотографию.
Она хранила её в томике Ахматовой – между страницами, где про смерть и бессмертие. Костя на выпускном. Двадцать два года, улыбается, глаза мои, руки отцовские.
Артём пришёл в библиотеку вернуть «Живаго».
– Прочитали?
– Прочитал. Тяжёлая книга.
– Все хорошие книги тяжёлые.
Он положил книгу на стойку. Нина взяла её – и вместе с ней достала фотографию.
– Это мой сын. Костя. Я хотела показать вам раньше, но не могла. А теперь – могу.
Артём взял фотографию. Смотрел долго.
– Красивый парень.
– Он был… хорошим. Добрым. Смешливым. Он звонил мне каждый вечер после работы. Каждый. Даже когда уставал. Говорил: «Мам, как ты?» И я отвечала: «Хорошо». И это была правда. А потом его не стало, и правда изменилась.
Она помолчала.
– Он погиб за две недели до того дня. До вас. Поэтому я не могла оперировать. Поэтому сказала «я не могу». Не потому что видела ошибку в диагнозе. А потому что руки тряслись, и я знала, что убью вас на столе. Вот и вся правда.
Артём положил фотографию на стойку. Посмотрел на Нину.
– Спасибо, что рассказали.
– Я должна была рассказать давно. Но не хватало… чего-то.
– Чего?
– Не знаю. Может, смелости. Может, права. Я чувствовала, что не заслуживаю вашей благодарности. Что обманула вас – не специально, но всё равно. Вы думали, что я гений. А я – просто сломанный человек, который случайно сделал правильную вещь.
– Нина Васильевна.
Он обошёл стойку. Встал перед ней. Она подняла глаза – и увидела, что он медленно опускается на колени. Прямо здесь, в читальном зале. На глазах у Леночки, которая застыла с книгами в руках. На глазах у пожилой посетительницы, которая перестала листать журнал.
– Что вы делаете? – прошептала Нина.
– То, что должен был сделать десять лет назад. На коленях благодарят. За жизнь. За детей. За каждое утро, когда я просыпаюсь и знаю, что ещё один день впереди. Вы подарили мне это. Не важно, почему и как. Важно, что подарили.
Нина смотрела на него сверху вниз. На мужчину за сорок, который стоял на коленях перед ней – перед женщиной в сером кардигане, библиотекарем районной библиотеки, бывшим хирургом, которая десять лет наказывала себя за то, что не смогла.
– Встаньте, – сказала она. Голос дрогнул. – Пожалуйста, встаньте.
– Только если вы пообещаете мне одну вещь.
– Какую?
– Перестанете себя наказывать. Хотя бы попробуете.
Она протянула ему руку – помочь подняться. Он взял её. Ладонь тёплая, крепкая. И Нина вдруг заметила, что рука не дрожит. Впервые за десять лет – твёрдая, как раньше.
– Я попробую, – сказала она.
***
Весна пришла рано.
Нина стояла на крыльце библиотеки и смотрела, как тает снег. Воробьи орали на ветках – отвоёвывали территорию. Солнце светило ярко, по-апрельски.
Скоро десять лет со дня смерти Кости. Раньше она боялась этой даты. Запиралась дома, не отвечала на звонки, сидела в темноте и смотрела на его фотографию. Теперь – нет.
В этом году она поедет на кладбище не одна. Артём предложил – сказал, что хочет положить цветы тому, кого никогда не знал, но кому обязан всем. Лена испечёт пирог – «Костя ведь любил пироги?» – и они поедут все вместе.
Нина думала, что откажется. Что это слишком. Что она не заслуживает. А потом поняла – может, дело не в том, что она заслуживает. Может, дело в том, чтобы позволить.
Она посмотрела на свои руки. Пальцы чуть согнуты в покое, словно держат невидимый инструмент. Привычка, которая осталась навсегда.
Но теперь руки больше не тряслись.
Вера позвонила вчера. Спросила, как дела. Нина ответила – хорошо. И впервые за десять лет это была правда.
Дверь библиотеки открылась. Вошла девочка лет восьми – коса, веснушки, рюкзак с единорогом.
– Здравствуйте! Мне нужна книжка про принцессу!
Нина улыбнулась.
– Пойдём, покажу.
Она взяла девочку за руку и повела к детскому отделу. Маленькая ладошка в её ладони – тёплая, доверчивая.
Когда-то она держала в руках скальпель и спасала жизни.
Теперь держит книги и детские руки.
И это тоже – жизнь. Другая. Но настоящая.
За окном весна. Впереди – целый год. Первый за десять лет, когда она не будет себя наказывать.
Нина посмотрела на небо. Голубое, чистое, апрельское.
«Костя, – подумала она. – Я пробую. Как ты и хотел бы».
И пошла выбирать книгу про принцессу.