Кирилл рисовал этот дом уже год.
Сначала я думала – фаза. Дети рисуют странные вещи. Солнце с глазами, людей без туловища, дома с трубами, из которых валит фиолетовый дым. Ничего особенного.
Но Кирилл рисовал один и тот же дом. Снова и снова. Карандашами, фломастерами, красками. На альбомных листах, на салфетках, на полях школьных тетрадей.
– Опять этот дом, – сказал Антон, заглядывая сыну через плечо. – Кирюш, ты бы машинку нарисовал. Или робота.
Кирилл не ответил. Он вообще редко отвечал – приходилось наклоняться, чтобы расслышать его тихий голос. Зато рисовал левой рукой уверенно, хотя писал правой. Я заметила это ещё в первом классе и удивилась. Спросила – он пожал плечами.
– Так удобнее.
Дом на рисунках был деревянный, с резными наличниками. Кирилл тщательно вырисовывал каждый завиток – будто видел их перед собой. В правом углу наличника – солнце. Не просто круг с лучами, а вырезанное солнце, с лицом, с лучами-косичками. Рядом с домом – яблоня. Искривлённая, будто кланяется крыльцу.
Я сжала ключи в кулаке – привычка, от которой не могла избавиться. Каждый раз, когда нервничала, рука сама находила ключи в кармане.
– Кирилл, – спросила я, – откуда этот дом? Ты его где-то видел?
Он поднял на меня глаза – серьёзные, взрослые.
– Не видел. Просто знаю, какой он.
***
Антон считал, что я слишком много думаю об этом.
– Дети выдумывают, – говорил он вечером, когда Кирилл уже спал. – У меня в детстве был воображаемый друг. Целый год я с ним разговаривал, а потом забыл.
– Воображаемый друг – это одно. А сотня одинаковых рисунков – другое.
Антон щурился, когда думал – будто смотрел на солнце. Он всегда так делал, и я знала: он не соглашается, но спорить не хочет.
– Вера, ты сама себе придумываешь проблемы. Кирилл – нормальный пацан. Отличник, друзья есть, на футбол ходит. Ну, рисует. И что?
Он был прав. Кирилл – нормальный. Тихий, но нормальный. Это я была ненормальная со своим контролем, со своими ключами в кулаке, со своей квартирой, где ни пылинки.
Я собрала волосы в тугой узел на затылке – так, как носила всегда. Порядок. Контроль. Ни одной выбившейся пряди.
– Ладно, – сказала я. – Наверное, ты прав.
Но в ту ночь я долго не могла заснуть. Лежала и думала о доме с резными наличниками, которого никогда не видела.
***
Через неделю Кирилл принёс новый рисунок.
На этот раз внизу была надпись. Кривые детские буквы, но разборчивые: «Малиновка».
– Что это? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
– Название.
– Название чего?
– Места, где стоит дом.
Сердце ударило чаще. Я не подала виду.
– Откуда ты знаешь это название?
Кирилл поднял на меня серьёзные глаза.
– Не знаю, мам. Просто написалось.
Я подождала, пока он уйдёт в свою комнату. Потом открыла ноутбук и вбила в поиск: «село Малиновка».
Результатов было много. Малиновки в Украине, в Белоруссии, в Казахстане. И в России – в Тверской, в Рязанской, в Новгородской областях.
Я сузила поиск: «село Малиновка деревянные дома резные наличники».
Нашлось несколько статей о деревянном зодчестве. Фотографии. Я листала, листала – и вдруг остановилась.
На экране был дом. Деревянный. С резными наличниками. В правом углу – солнце. Рядом – кривая яблоня.
Подпись: «Село Малиновка, Тверская область. Дом Зинаиды Васильевны Морозовой, 1954 года постройки».
Руки у меня задрожали. Я перевела взгляд на рисунок Кирилла, потом на экран. Потом снова на рисунок.
Один в один.
***
Я не сказала Антону. Не сразу.
Сначала мне нужно было кое-что проверить.
Раиса – моя приёмная мать – умерла шестнадцать лет назад. Мне тогда было двадцать два. Она оставила мне квартиру в Москве, немного денег и коробку с документами и фотографиями.
Я не открывала эту коробку много лет. Она стояла на антресолях, заклеенная скотчем, – часть прошлого, которую я не хотела трогать.
Раиса была хорошей матерью. Строгой, но справедливой. Она рассказала мне правду, когда мне исполнилось шестнадцать.
– Вера, – сказала она тогда, – ты должна знать. Я – не твоя родная мать. Я удочерила тебя, когда тебе было десять.
Я не удивилась. Где-то внутри я всегда знала, что что-то не так. Что я – не отсюда. Что моё прошлое начинается не с Раисы.
– А кто мои родители? – спросила я.
– Не знаю, Верочка. Ты попала в детский дом в восемь лет. Тебя нашли после пожара. Ты ничего не помнила – ни имени, ни адреса, ни родителей. Врачи сказали – травма головы, амнезия. Тебе дали новое имя. Вера.
– А как меня звали раньше?
Раиса покачала головой.
– Не знаю. Никто не знает.
Я не стала расспрашивать дальше. Закрыла эту дверь и больше не открывала.
Но теперь – теперь я стояла на табуретке и тянулась к коробке на антресолях.
***
Внутри пахло старой бумагой и пылью.
Документы – свидетельство о рождении (Вера Сергеевна Котова, 1988 год), свидетельство об удочерении, школьные грамоты. Фотографии Раисы – молодой, улыбающейся, совсем не похожей на ту строгую женщину, которую я помнила.
И в самом низу – конверт.
На конверте – надпись рукой Раисы: «Из детдома».
Внутри были две фотографии.
На первой – группа детей. Я узнала себя – худая девочка с испуганными глазами, волосы острижены коротко. Подпись на обороте: «Детский дом № 3, 1996 год».
На второй фотографии – я одна. Сижу за столом, рисую. На столе – рисунок.
Я вгляделась. И почувствовала, как мир вокруг меня качнулся.
На рисунке был дом. Деревянный. С резными наличниками. С солнцем в углу. С кривой яблоней.
Тот самый дом.
Я перевернула фотографию. На обороте – почерк, не Раисин: «Девочка рисует этот дом каждый день. Говорит, что там живёт».
***
Я показала Антону.
Он разглядывал фотографию, потом рисунок Кирилла, потом снова фотографию. Щурился, думал.
– Это странно, – наконец сказал он.
– Это не просто странно. Это невозможно. Я рисовала тот же дом, когда мне было восемь. Кирилл рисует его сейчас. Он никогда не видел этой фотографии.
– Может, ты ему рассказывала?
– Антон, я сама только что узнала. Я не помню, что рисовала в детдоме. Я вообще ничего не помню до десяти лет.
Он помолчал.
– Что ты хочешь сделать?
Я ждала этого вопроса. И боялась его.
– Поехать туда. В Малиновку.
***
Антон был против.
– Это шестьсот километров, – сказал он. – Восемь часов на машине. Ради чего? Ради рисунка?
– Ради ответа.
– Какого ответа? Вера, там живёт какая-то Зинаида Морозова. Незнакомый человек. Ты что, постучишь в дверь и скажешь – здравствуйте, мой сын рисует ваш дом?
– Да.
– Это безумие.
Я встретила его взгляд.
– Антон, я всю жизнь не знаю, кто я. Откуда я. Что было до детдома. И сейчас – впервые – у меня есть зацепка. Мой сын рисует дом из моего прошлого. Я не знаю, как это возможно. Но я хочу узнать.
Он долго молчал. Потом вздохнул.
– Ладно. Поедем.
***
Выехали в субботу утром. Кирилл сидел на заднем сиденье, глядел в окно. Он не спросил, куда мы едем. Когда я сказала – в Малиновку – он только кивнул. Будто знал.
Москва закончилась быстро. Потом – серая лента дороги, редкие машины, деревни по обочинам.
Я наблюдала за проплывающими пейзажами и пыталась вспомнить. Хоть что-то. Любую деталь из жизни до детдома.
Ничего.
Восемь лет – чёрная дыра. Врачи называли это диссоциативной амнезией – когда мозг блокирует травматичные воспоминания. Я читала про это. Знала, что иногда память возвращается. Иногда – нет.
Моя – не вернулась.
Но иногда мне снились сны. Обрывки. Запах яблок. Чей-то голос – женский, тёплый. Мелодия – три ноты вверх, две вниз. Я просыпалась и не могла вспомнить, что это было.
Сейчас, в машине, я поймала себя на том, что напеваю.
– Ла-ла-ла...
Три ноты вверх, две вниз.
– Мам, – негромко сказал Кирилл, – я знаю эту песню.
Я обернулась.
– Что?
– Эту мелодию. Ты поёшь её иногда. Когда думаешь, что никто не слышит.
Я не знала, что ответить. Просто глядела на сына в зеркало заднего вида. Он был спокоен – спокойнее, чем я.
***
Малиновку мы нашли к вечеру.
Навигатор привёл нас на грунтовую дорогу, потом – в деревню. Десяток домов, церковь без купола, магазин с выцветшей вывеской.
– И где этот дом? – спросил Антон.
Я оглядывалась по сторонам. Деревянные избы, заборы, огороды. Ничего похожего на рисунок Кирилла.
– Поехали дальше, – сказала я.
Дорога вела через деревню и уходила в лес. Мы проехали ещё километр – и тогда я увидела.
Дом стоял на отшибе, за небольшим полем. Деревянный, с резными наличниками. В правом углу – солнце. Рядом с крыльцом – яблоня. Кривая, будто кланяется.
У меня перехватило дыхание.
– Это он, – сказал Кирилл. Просто, спокойно. Как будто говорил – вот магазин, вот школа, вот мой дом.
Антон остановил машину. Мы сидели молча, глядя на дом.
Он был старый – краска облупилась, крыльцо покосилось. Но он был настоящий. Существовал. Не выдумка, не фантазия – реальный дом, точь-в-точь как на рисунках.
– Что теперь? – спросил Антон.
Я открыла дверь машины.
– Постучим.
***
Дорожка к дому заросла травой. Я шла, и трава била меня по ногам, а сердце колотилось так, что я слышала его в ушах.
За мной – Антон и Кирилл. Молчали.
Ступени крыльца скрипнули под моим весом. Я подняла руку и постучала.
Тишина.
Постучала снова.
За дверью – шаги. Медленные, шаркающие.
Дверь открылась.
На пороге стояла женщина. Старая – под семьдесят, наверное. Седые волосы собраны в косу, на плечах – шерстяная кофта. Руки в муке – белая пыль в складках кожи, будто она только что месила тесто.
Она не сводила с меня глаз. Молча. Долго.
– Здравствуйте, – сказала я, и голос мой дрогнул. – Меня зовут Вера. Я... мы приехали из Москвы. Мой сын... он рисует этот дом. Ваш дом. Уже год. Я не знаю, как объяснить, но...
Я запнулась. Женщина не отвечала. Она глядела на меня, и в её глазах было что-то – что-то, чего я не могла понять.
– Можно войти? – неловко спросил Антон за моей спиной.
Женщина медленно кивнула. Отступила, пропуская нас в дом.
Внутри пахло яблоками и старыми книгами.
***
Мы сидели за столом на кухне. Женщина – Зинаида Васильевна – молча налила нам чай. Движения у неё были медленные, она делала паузы перед каждым словом.
– Ваш сын... рисует этот дом?
– Да.
Кирилл вытащил из рюкзака альбом. Открыл, положил перед ней.
Зинаида взяла альбом. Листала страницы – одну за другой. Дом, дом, дом. Наличники, солнце, яблоня. Снова дом.
Её руки дрожали.
– Откуда... – она не договорила. Закрыла глаза, глубоко вздохнула.
– Я надеялась, вы мне скажете, – сказала я. – Мой сын никогда не был здесь. Я тоже – по крайней мере, насколько я помню. А помню я... мало.
Зинаида открыла глаза. Уставилась на меня.
– Как вас зовут?
– Вера. Вера Котова.
– А раньше?
Я вздрогнула.
– Раньше?
– Раньше как вас звали? До детдома.
Мир вокруг меня снова качнулся. Как тогда, когда я увидела фотографию.
– Я... не знаю. Не помню.
Зинаида не отводила от меня взгляда. Долго. Потом её глаза опустились на мои руки.
– Подверните рукав, – сказала она. Голос был еле слышен, но твёрд.
– Что?
– Левый рукав. Подверните.
Я не понимала, но послушалась. Отвернула манжету, обнажила запястье.
На внутренней стороне, у основания ладони, был ожог. Старый, зажившший. Светлое пятно неправильной формы – я носила его всю жизнь.
– Откуда он? – спросила Зинаида.
– Не знаю. Он у меня с детства.
Зинаида закрыла лицо руками. Плечи её затряслись.
– Лиза, – прошептала она. – Лиза... Это ты. Это правда ты.
***
Я не двигалась. Не дышала.
– Что вы сказали?
Зинаида подняла голову. По её щекам текли слёзы – она даже не пыталась их вытереть.
– Тебя звали Лиза. Елизавета. Моя дочь. Ты обожглась о плиту, когда тебе было пять. Я помню. Помню, как мы ехали в больницу, как ты плакала. Потом зажило, но остался шрам.
Я слышала слова, но не могла их понять.
– Ваша... дочь?
– Тридцать лет, – сказала Зинаида. – Тридцать лет я думала, что ты умерла.
***
История, которую она рассказала, звучала как кошмар.
Лето 1996 года. Зинаиде было тридцать восемь, Лизе – восемь. Они жили вдвоём в этом доме – муж умер за три года до этого.
В июне Зинаиду положили в больницу. Операция – ничего серьёзного, но нужно было остаться на неделю. Лизу забрала к себе соседка, тётя Маша.
А потом – пожар.
Дом тёти Маши загорелся ночью. Тётя Маша выбралась. Лиза – нет.
– Мне сказали, что ты погибла, – говорила Зинаида, и голос её срывался. – Тело не нашли – огонь был сильный. Но все были уверены... Милиция, врачи, соседи. Все.
Она замолчала. Вытерла лицо рукавом.
– Я не верила. Десять лет искала. Писала запросы, ездила по детским домам, по больницам. Но тебя не было. Нигде. А потом... потом я сдалась.
Я пыталась осмыслить.
– Но я была жива. Я была в детдоме.
– Ты не помнила, как тебя зовут. Тебе дали новое имя. А я искала Елизавету Морозову. Не Веру Котову.
Мы глядели друг на друга. Мать и дочь. Тридцать лет разлуки.
Я хотела что-то сказать – и не могла. Слова застряли в горле. Глаза защипало.
– А рисунки? – вдруг спросил Кирилл. Он всё это время сидел молча, слушал. – Почему я рисую этот дом?
Зинаида перевела на него взгляд. Потом встала – медленно, тяжело опираясь на стол.
– Подожди, – сказала она. – Я кое-что покажу.
***
Она вернулась через минуту. В руках – старая папка, перевязанная тесёмкой.
– Это рисунки Лизы, – сказала она. – Я сохранила всё.
Папка легла на стол. Зинаида развязала тесёмку, открыла.
Внутри – листы. Жёлтые от времени, некоторые надорванные по краям. На каждом – рисунок.
Дом. Деревянный. С резными наличниками. С солнцем в углу. С кривой яблоней.
Тот же дом, что рисовал Кирилл.
Подпись в углу: «Лиза, 7 лет».
Я разглядывала рисунки – и слёзы текли по моим щекам. Я даже не вытирала их. Впервые за много лет – не пыталась контролировать.
– Она рисовала его каждый день, – сказала Зинаида. – Говорила, что любит наш дом. Что он – самый красивый на свете.
Кирилл положил свой рисунок рядом с рисунком из папки.
Один в один.
***
Мы остались на ночь.
Зинаида постелила нам в комнате, которая когда-то была моей – Лизиной. Там до сих пор стоял детский стол, детский стул. На стене – выцветшие обои с цветами.
Я лежала в темноте и глядела в потолок.
Тридцать лет. Моя мать – здесь, в этом доме – ждала меня тридцать лет. А я даже не знала, что она существует.
Рядом посапывал Кирилл. Антон тоже спал – я слышала его дыхание.
Я осторожно встала и вышла в коридор.
Зинаида сидела на кухне. Не спала – сидела за столом, перед ней чашка с остывшим чаем.
– Не можешь уснуть? – спросила она.
Я села напротив.
– Не могу.
Мы молчали. За окном – темнота, только где-то вдалеке лаяла собака.
– Я пыталась вспомнить, – сказала я наконец. – Всё это время, пока мы разговаривали. Пыталась вспомнить хоть что-то. Этот дом. Тебя. Себя – ту, маленькую. Но не могу.
Зинаида кивнула.
– Ты была очень напугана, когда тебя нашли. Врачи сказали – мозг защищается. Блокирует то, что невозможно пережить.
– Я хотела бы помнить.
– Может, это и к лучшему, что не помнишь. Пожар – это было страшно.
Я взглянула на неё. На свою мать, которую не узнавала.
– А ты? – спросила я. – Ты помнишь меня? Какой я была?
Зинаида улыбнулась – впервые за весь вечер.
– Ты была... светлая. Смешливая. Любила рисовать – часами сидела с карандашами. Любила яблоки – таскала их прямо с дерева, не дожидаясь, пока созреют. И пела. Постоянно пела – одну и ту же песенку.
– Какую?
Зинаида едва слышно запела:
– Ла-ла-ла...
Три ноты вверх, две вниз.
Та самая мелодия. Та, что я напевала всю жизнь, не зная, откуда она.
И тогда я заплакала. По-настоящему – так, как не плакала с детства. Зинаида обняла меня, и я уткнулась ей в плечо, и рыдала, и не могла остановиться.
– Лиза, – шептала она. – Лизонька. Девочка моя.
А я думала: так вот кто я. Вот откуда я. Вот что было до детдома.
Не Вера. Лиза.
***
Утром Кирилл рисовал.
Он сидел за тем же детским столом, где когда-то рисовала я, и водил карандашом по бумаге.
Я подошла, заглянула через плечо.
На рисунке был дом. Тот же самый. Но теперь рядом с ним стояли люди. Четыре фигуры: большая – Антон, поменьше – я, ещё меньше – Кирилл. И четвёртая – с косой через плечо, в шерстяной кофте.
– Это кто? – спросила я, хотя уже знала ответ.
– Бабушка, – сказал Кирилл. Просто, спокойно. Будто всю жизнь её знал.
***
Мы уезжали после обеда.
Зинаида стояла на крыльце – том самом, покосившемся. Махала рукой. Рядом с ней – яблоня, кривая, будто кланяется.
Я обняла её перед отъездом. Долго, крепко. Она пахла яблоками и свежим хлебом.
– Я вернусь, – сказала я. – Скоро. На выходных.
Она кивнула. В глазах – слёзы, но улыбалась.
– Я дождусь. Я тридцать лет ждала. Теперь – дождусь.
***
В машине Кирилл молчал. Глядел в окно, как по дороге сюда.
Антон вёл, не отрывая глаз от дороги. Потом сказал:
– Я до сих пор не понимаю.
– Что именно?
– Как он мог рисовать этот дом. Он никогда его не видел. Ты – не помнила. Откуда?
Я бросила взгляд в зеркало заднего вида. На Кирилла.
– Может, есть вещи, которые не нужно понимать, – сказала я. – Нужно просто принять.
Антон хмыкнул.
– Ты изменилась.
– Что?
– За эти сутки. Ты изменилась. Раньше ты бы так не сказала. Раньше ты хотела всё контролировать, всё объяснить.
Я задумалась. Он был прав.
– Может, я просто устала контролировать.
За окном тянулись поля, деревни, леса. Грунтовка сменилась асфальтом. Мы ехали домой – в Москву, в нашу белую квартиру без пылинки.
Но что-то изменилось. Я чувствовала это.
Я больше не была Верой-сиротой, Верой-без-прошлого, Верой-которая-боится-хаоса.
Я была Лизой. Дочерью. Матерью. Женой.
У меня была история. Были корни. Был дом – настоящий, с резными наличниками и кривой яблоней.
И была мать. Живая. Ждущая.
***
Через месяц мы приехали снова. И ещё через месяц. И ещё.
Летом Кирилл провёл у бабушки две недели. Она научила его печь пироги с яблоками и показала, как вырезать наличники. Он вернулся загорелый, повзрослевший.
– Мам, – сказал он вечером, – я больше не рисую тот дом.
– Почему?
Он пожал плечами.
– Не знаю. Просто больше не хочется. Я уже его нашёл.
***
В декабре Зинаида позвонила.
– Лиза, – сказала она (я уже привыкла к этому имени), – хочу спросить кое-что. Вы не думали... переехать?
Я молчала.
– Я старая, – продолжила Зинаида. – Дом большой. Одной тяжело. Если вы...
– Да, – сказала я.
– Что?
– Да. Мы думали.
Антон, который слушал рядом, поднял брови. Мы не думали. Вернее – я не думала до этого момента.
Но сейчас – сказала «да».
– Мне нужно обсудить с мужем, – добавила я. – Но... я хочу. Правда хочу.
***
Мы переехали в марте.
Антон нашёл удалённую работу. Я – тоже. Кирилл пошёл в сельскую школу – маленькую, на двадцать учеников.
Дом пах яблоками и старыми книгами. Половицы скрипели. Печь нужно было топить каждое утро.
Это было совсем не похоже на нашу белую квартиру в Москве.
Это было лучше.
***
Однажды вечером – уже летом – мы сидели на крыльце вчетвером. Зинаида, я, Антон, Кирилл.
Солнце садилось за полем. Яблоня отбрасывала длинную тень.
– Бабушка, – сказал Кирилл, – а расскажи, как мама была маленькая.
Зинаида взглянула на меня. Улыбнулась.
– Была одна история, – начала она. – Лизе было лет пять. Она влезла на яблоню – вон на ту. И не могла слезть. Сидела там и плакала...
Я слушала – и вдруг вспомнила.
Не всё. Обрывок. Мгновение.
Шершавая кора под ладонями. Страх – высоко. Голос снизу – мамин голос: «Не бойся, Лиза. Я поймаю».
Я закрыла глаза. Слёзы потекли по щекам – тёплые, беззвучные.
– Мам? – испугался Кирилл. – Ты чего?
– Ничего, – сказала я. – Вспомнила.
Зинаида взяла меня за руку. Её пальцы – тёплые, шершавые.
– Что вспомнила?
– Яблоню. Как ты меня ловила.
Она ничего не сказала. Просто сжала мою руку крепче.
А Кирилл достал из кармана карандаш и листок – он всегда таскал их с собой. И начал рисовать.
Я заглянула.
На рисунке была яблоня. А на ней – маленькая девочка.
– Это ты, мам, – сказал он. – Давно. Когда была маленькая.
Я глядела на рисунок. На дом за спиной. На мать рядом. На мужа и сына.
И думала: вот она – моя жизнь. Настоящая. Найденная.
Дом с резными наличниками, яблоня у крыльца, женщина, которая ждала тридцать лет.
И мальчик, который рисовал – и привёл меня домой.