Юля заступила на первую ночную смену в неврологии и сразу поняла – здесь всё по-другому.
Днём отделение гудело, как улей. Каталки, капельницы, родственники в коридорах, врачи с папками под мышкой. А ночью – тишина. Только гудение ламп и редкое пиканье аппаратуры из палат.
– Ты с Раисой Павловной будешь, – сказала старшая медсестра Зоя Игнатьевна, сверяясь со списком. – Она у нас двенадцать лет на ночных. Знает всё.
Ни разу днём. Юля хотела спросить – почему? Но Зоя Игнатьевна уже ушла, и вопрос повис в воздухе.
Раиса Павловна оказалась женщиной за пятьдесят. Невысокая, с прямой спиной, которая не сгибалась даже к концу двенадцатичасовой смены. Халат отглажен, колпак сидит ровно. И глаза – внимательные, но какие-то отстранённые. Будто смотрит сквозь тебя.
– Здравствуйте, – Юля улыбнулась. – Меня к вам определили.
Раиса кивнула:
– Пойдём. Покажу, что к чему.
Голос негромкий, без лишних интонаций. Юле почему-то стало неуютно – будто она помешала чему-то важному.
Первые два часа прошли в делах. Раиса объясняла чётко, по существу. Вот журнал, вот назначения, вот график обходов. Если что-то непонятно – спрашивай сразу, потом некогда будет.
Юля спрашивала. Раиса отвечала. Но между вопросами и ответами была стена – невидимая, прочная.
Около полуночи Юля заметила странное.
Раиса встала из-за стола, поправила что-то в кармане халата и пошла по коридору. Но не к палатам своего участка – в другую сторону. Туда, где висела табличка «Палаты 305–310».
Это был не её участок.
Юля хотела окликнуть, спросить – может, помощь нужна? Но Раиса уже скрылась за поворотом, и шаги её стихли.
Через полчаса вернулась. Села за стол, открыла журнал. Будто ничего не случилось.
Юля не спросила. Решила – не её дело. Может, к кому-то из знакомых пациентов заглянула. Бывает же.
***
На вторую ночь Юля снова заметила.
Половина первого – Раиса встаёт, поправляет карман халата, уходит в конец коридора. Возвращается через сорок минут. Молчит.
В кармане у неё что-то лежало. Что-то прямоугольное – углы топорщили ткань. Книга?
Юля украдкой глянула на Раисины руки. Сухие пальцы, кожа на костяшках светлее – от постоянного мытья и антисептика. Эти руки наверняка переворачивали тысячи страниц.
– Раиса Павловна, – начала Юля, когда та вернулась, – а вы давно здесь работаете?
Раиса подняла глаза от журнала:
– Двадцать семь лет.
– А на ночных?
Пауза. Короткая, но Юля её заметила.
– Двенадцать.
– Вам так удобнее?
Раиса посмотрела на неё – в первый раз по-настоящему. Взгляд был тяжёлым.
– Мне так нужно.
Юля не стала уточнять. Почувствовала – нельзя.
– А у вас семья есть? – спросила вместо этого. – Дети?
Раиса отвернулась к окну. За стеклом чернела февральская ночь, фонари рисовали жёлтые круги на асфальте.
– Нет, – сказала она тихо. – У меня никого нет.
Юле стало неловко. Она поняла, что влезла куда не надо. Но фраза засела занозой – «у меня никого нет». Почему-то не верилось.
***
На третью ночь Юля решилась.
Раиса ушла в начале первого, как обычно. Юля подождала пять минут – и пошла следом.
Коридор тянулся мимо тёмных дверей. Палаты 305, 306... У палаты 307 Юля остановилась.
Дверь была приоткрыта. Изнутри сочился тусклый свет – ночник. И голос. Негромкий, ровный.
Раиса читала.
«...Она несла в руках отвратительные, тревожные жёлтые цветы. Чёрт их знает, как их зовут, но они первые почему-то появляются в Москве...»
Юля замерла. Булгаков. «Мастер и Маргарита». Она узнала сразу – сама читала в школе, потом перечитывала.
Но кому Раиса читала в половину первого ночи? В палате, которая даже не на её участке?
Юля тихонько заглянула в щель.
Раиса сидела на стуле у кровати. Спина прямая, книга в руках. На обложке – потёртая бумага, корешок заломан. Её читали много раз.
На кровати лежал мужчина. Молодой – не старше тридцати пяти. Бледное лицо, впавшие щёки, закрытые глаза. Трубки, провода, мониторы.
Он не двигался. Не реагировал на голос.
Но Раиса всё равно читала. Страница за страницей, глава за главой.
Юля попятилась. Сердце колотилось. Она вернулась на пост и просидела там, пока Раиса не пришла обратно.
Та села за стол, достала книгу, положила рядом с журналом. На обложке виднелась закладка – старый билет в кино. Дата на нём стёрлась.
Юля не сказала ни слова.
***
Утром она нашла Зою Игнатьевну в сестринской.
Старшая медсестра разбирала документы – стопки папок на столе, очки на носу. Она работала здесь, кажется, всегда. По крайней мере, Юля не могла представить отделение без неё.
– Зоя Игнатьевна, – начала Юля осторожно, – а кто лежит в триста седьмой?
Зоя подняла голову. Очки блеснули.
– Зачем тебе?
– Просто... видела, что Раиса Павловна туда ходит. Каждую ночь.
Зоя сняла очки. Положила на стол. Потёрла переносицу.
– Села, – сказала она.
Юля села.
Зоя молчала долго – наверное, с минуту. Потом вздохнула.
– Это её сын. Константин.
У Юли что-то оборвалось внутри.
– Сын?
– Ему было двадцать, когда случилась авария. Пьяный водитель, встречная полоса. – Зоя говорила ровно, но голос стал глуше. – Двенадцать лет назад. С тех пор он такой.
Юля попыталась посчитать. Двадцать плюс двенадцать – тридцать два. Столько ему было бы сейчас. Если бы не та авария.
– Раиса работала в дневную смену, – продолжала Зоя. – А потом попросилась на ночную. Виктор Сергеевич – заведующий – сам предложил перевести Костю сюда, в нашу неврологию. Чтобы она могла быть рядом.
– И вы все знали?
– Кто здесь давно – знает. Кто пришёл недавно – нет. Раиса не рассказывает. Не любит... – Зоя помедлила. – Не любит жалость.
Юля вспомнила: «У меня никого нет». Не ложь. Защита.
– Двенадцать лет, – сказала она. – Каждую ночь.
– Каждую, – подтвердила Зоя. – Приходит, читает ему. Разговаривает. Кормит через зонд. Меняет положение, чтобы пролежней не было. Врачи говорят – он не слышит, не чувствует. А она всё равно читает. Говорит – вдруг слышит. Вдруг там, внутри, он всё понимает.
Юля почувствовала, как защипало в носу. Сглотнула.
– И никто не спрашивает? Не лезет?
– А зачем? – Зоя пожала плечами. – Человек справляется. Работу делает лучше всех. А что ночами к сыну ходит – её дело. Не наше.
Она помолчала.
– Ты тоже не лезь. Раиса – гордая. Ей помощь не нужна. Ей нужно, чтобы дали делать то, что она делает. И не задавали вопросов.
Юля кивнула.
Но внутри уже знала – не задавать вопросов она сможет. А вот делать вид, что ничего не знает, – нет.
***
В следующую смену Юля пришла на полчаса раньше.
Сварила компот из яблок – нашла пакет сушёных в сестринской, кто-то из девочек принёс из дома. Запах поплыл по коридору – тёплый, домашний.
Раиса уже была на посту. Подняла голову, когда Юля вошла.
– Рано.
– Не спалось, – соврала Юля. – Компоту хотите?
Раиса посмотрела на неё – тем самым тяжёлым взглядом. Юля выдержала.
– Давай, – сказала Раиса наконец.
Они пили молча. Компот был сладкий, с кислинкой. За окном начинало светать – серая полоса на горизонте, предвестник рассвета.
– Ты ведь заглянула, – сказала Раиса вдруг. – Позавчера.
Юля не стала врать:
– Да.
– И Зоя рассказала.
– Да.
Раиса поставила чашку на стол. Руки не дрожали.
– И что теперь? Жалеть будешь?
– Нет, – сказала Юля. – Не буду.
Раиса смотрела на неё долго. Потом что-то в её лице изменилось – будто трещина прошла по стеклу.
– Почему?
Юля подумала.
– Потому что жалость – это когда человек слабый. А вы – не слабая. Вы двенадцать лет делаете то, что мало кто выдержит. И не жалуетесь. И не просите ничего.
Раиса отвернулась. Юля видела, как дёрнулось её плечо.
– Врачи говорят – бесполезно, – сказала Раиса глухо. – Он не вернётся. Никогда. А я всё равно прихожу. Читаю ему. Разговариваю. Как будто он слышит.
– Может, и слышит.
– Может. – Раиса провела рукой по лицу. – Знаешь, он любил эту книгу. «Мастер и Маргариту». В школе ещё читал, потом перечитывал. Закладка эта – билет из кино. Мы вместе ходили, за неделю до аварии. На какую-то комедию дурацкую. Он смеялся, а я ругалась, что деньги зря потратили.
Она замолчала. Юля не перебивала.
– Я эту книгу ему уже семь раз прочитала. С начала до конца. Потом снова начинаю. Думаю – вдруг он там, внутри, ждёт продолжения. Вдруг ему интересно, чем закончится.
– Он знает, чем закончится.
– Знает. Но я всё равно читаю. Потому что... – Раиса запнулась. – Потому что пока я читаю – он живой. Не просто лежит. Живёт. Слушает. Думает о чём-то своём.
Юля встала. Налила ещё компота – себе и Раисе.
– Сегодня я с вами пойду, – сказала она. – Если можно.
Раиса подняла глаза:
– Зачем тебе?
– Просто. Посижу рядом. Послушаю.
Раиса молчала. Юля ждала отказа – резкого, как всё у неё.
Но Раиса только кивнула:
– Ладно. Пойдём.
***
Палата 307 была тесной – две кровати, но вторая пустовала. Окно выходило во двор, где росла старая берёза. Ночью она была просто тёмным силуэтом на фоне неба.
Костя лежал на спине. Юля наконец разглядела его – в тусклом свете ночника.
Лицо спокойное. Бледное, с желтоватым оттенком, какой бывает у тех, кто давно не видел солнца. Скулы выступили сильнее, чем на фотографии на тумбочке – там он улыбался, молодой, загорелый, живой. Рядом с ним на фото стояла женщина – Юля узнала Раису. Моложе, без этой жёсткой складки у рта. Они были похожи – одинаковый разрез глаз, одинаковый упрямый подбородок.
Раиса села на свой стул. Достала книгу.
– Я остановилась на двадцать четвёртой главе, – сказала она негромко. – «Извлечение Мастера».
Юля села на второй стул – его принесли откуда-то, поставили в угол. Она поняла: раньше Раиса всегда сидела одна.
– Читайте, – попросила она.
Раиса открыла книгу на закладке.
«Ночь густела, летела рядом, хватала скачущих за плащи и, содрав их с плеч, разоблачала обманы...»
Голос Раисы был ровным, спокойным. Он заполнял палату, как вода заполняет сосуд – без спешки, без напора. Юля слушала и смотрела на Костю.
Он не двигался. Не открывал глаз. Но Юле казалось – где-то там, глубоко внутри, он слышит. Слышит голос матери, слышит знакомые слова. И ему хорошо.
Раиса читала полчаса. Потом закрыла книгу, поправила одеяло на сыне, проверила трубки.
– Завтра дочитаю главу, – сказала она тихо. – Спи, сынок.
Юля встала. Горло было перехвачено.
– Пойдёмте, – сказала она. – Я вам чаю налью.
Раиса посмотрела на неё. В глазах что-то мелькнуло – не слёзы, нет. Что-то другое. Благодарность, может быть. Или просто удивление – что кто-то рядом, и не осуждает, и не жалеет.
– Пойдём, – согласилась она.
Они вышли из палаты. За окном уже светало – розовая полоса на востоке, обещание нового дня.
На посту Юля налила чай – себе и Раисе. Поставила чашку рядом с журналом.
– Раиса Павловна, – сказала она, – а можно я завтра тоже приду? Послушать.
Раиса обхватила чашку ладонями. Пар поднимался вверх, оседая на её пальцах.
– Можно, – сказала она.
И добавила – так тихо, что Юля едва расслышала:
– Спасибо.
***
Виктор Сергеевич пришёл в отделение после обеда. Юля уже сдала смену, но задержалась – хотела поговорить.
Заведующий был усталым человеком за пятьдесят. Мешки под глазами, залысины, мятый халат. Но глаза – живые, внимательные.
– Вы про Раису? – спросил он, когда Юля начала издалека. – Знаю. Сам всё организовал.
– Почему? – вырвалось у Юли. – Это же... неофициально. Наверное, против правил.
Виктор Сергеевич усмехнулся:
– Против правил – когда во вред. А тут никому вреда нет. Раиса – лучшая медсестра в отделении. Двенадцать лет – ни одного нарекания. А то, что она ночами к сыну ходит... – Он пожал плечами. – Я бы на её месте так же делал.
– Но ведь он не выздоровеет.
– Наверное, нет. – Виктор Сергеевич помолчал. – Но знаешь, что я думаю? Медицина – это не только про выздоровление. Иногда – просто про то, чтобы быть рядом. Держать за руку. Читать книгу. Говорить, что всё будет хорошо, даже если не будет. Раиса это понимает лучше нас всех.
Юля кивнула.
– Она сказала – у неё никого нет.
– Так и есть. Кроме него. – Виктор Сергеевич посмотрел в окно. – Знаешь, я тридцать лет в медицине. Видел разное. Но такую... преданность – редко. Она могла бы давно сдаться. Отдать его в хоспис, приходить раз в месяц. Жить своей жизнью. А она не сдалась. И не сдастся.
– Потому что любит.
– Потому что мать, – поправил Виктор Сергеевич. – Это одно и то же.
Юля попрощалась и вышла.
На улице было холодно – февральский ветер резал лицо. Но солнце уже пригревало, и снег начинал подтаивать.
Юля шла к автобусной остановке и думала о Раисе. О Косте. О книге с потёртой обложкой и старым билетом в кино.
Двенадцать лет. Каждую ночь. Глава за главой.
Она вдруг поняла, почему Раиса читает одну и ту же книгу снова и снова.
Потому что пока не закончилась книга – не закончилась история. Пока есть следующая глава – есть надежда. Пусть маленькая, пусть почти невозможная – но есть.
И Раиса не собиралась ставить точку.
***
Прошёл месяц.
Юля теперь работала в паре с Раисой постоянно – сама попросила. Зоя Игнатьевна не возражала.
Они притёрлись друг к другу. Раиса по-прежнему была молчалива и строга, но что-то между ними изменилось. Иногда она рассказывала о Косте – каким он был до аварии. Весёлый, шумный, вечно с какими-то идеями. Хотел стать режиссёром, поступал во ВГИК, не прошёл по конкурсу, но не расстроился – решил снимать сам, на телефон.
– Где-то остались его записи, – сказала Раиса однажды. – На старом компьютере. Я не смотрю. Боюсь.
– Чего?
– Услышать его голос. Живой.
Юля не знала, что на это ответить. Просто положила руку на плечо Раисе – и та не отстранилась.
Каждую ночь они вместе шли в палату 307. Раиса читала, Юля слушала. Иногда приносила чай, иногда – компот. Запах яблок стал для неё запахом этих ночей – тёплым, домашним, грустным.
Костя по-прежнему не двигался. Мониторы пищали, трубки работали. Врачи качали головами – прогноз неизменный, чуда не будет.
Но Раиса читала.
«...Тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит...»
Юля слушала и думала – вот оно. Вот то, что держит Раису все эти двенадцать лет. Не надежда на выздоровление. Не отрицание реальности. Просто любовь. Та самая, которая разделяет участь.
Костя лежал в темноте, а Раиса была рядом. И будет рядом – сколько понадобится. До самого конца.
Это было больно. И красиво. И страшно.
И правильно.
***
В ту ночь Юля принесла две чашки чая в палату. Поставила одну на тумбочку – рядом с фотографией, где Раиса и Костя улыбались.
– Это ему, – сказала она. – Пусть стоит.
Раиса посмотрела на чашку. Потом на Юлю.
– Он любил с лимоном.
– Я положила.
Раиса ничего не сказала. Только кивнула – коротко, благодарно.
Открыла книгу.
«...Прощайте! – крикнул Мастер и, закрыв глаза, кинулся в темноту...»
Юля сидела рядом и слушала.
За окном февральская ночь медленно отступала. Скоро рассвет – розовая полоса на горизонте, обещание нового дня.
Раиса читала.
Костя слушал.
И Юля наконец поняла – она тоже здесь не просто так. Не случайно попала в эту смену, к этой женщине, в это отделение.
Может быть, она здесь для того, чтобы Раиса наконец перестала быть одна. Чтобы кто-то сидел рядом, пил чай, слушал Булгакова.
Чтобы кто-то видел.
И не отворачивался.
«У меня никого нет», – сказала Раиса в первую ночь.
Это больше не было правдой.