Пятница. Половина двенадцатого. Я сижу у окна и смотрю на подъездную дорожку.
Восемь лет я не думала об этом. Просто знала – в пятницу, между одиннадцатью и двенадцатью, позвонят в дверь. Курьер протянет букет. Пять белых роз. Без записки, без карточки, без объяснений.
Восемь лет.
Четыреста шестнадцать пятниц.
Четыреста шестнадцать букетов, которые я ставила в одну и ту же вазу на подоконнике.
А сегодня – тишина.
Я поймала себя на том, что прислушиваюсь к каждому звуку в подъезде. Лифт? Нет, у нас нет лифта. Шаги? Соседка с третьего этажа, я узнаю её походку – тяжёлую, с остановками на каждой площадке.
Без пятнадцати двенадцать.
Без десяти.
Без пяти.
Двенадцать.
Я заварила чай. Выпила. Заварила ещё. Выпила тоже.
В час дня я позвонила в цветочный магазин – номер сохранился на старой карточке доставки, которую я почему-то не выбросила три года назад. Тогда курьер случайно оставил её вместе с букетом, и я подумала: вот, теперь узнаю. Позвонила, спросила, кто заказывает цветы на мой адрес.
– Не имеем права разглашать, – сказала девушка.
Я не стала спорить. Убрала карточку в ящик комода. И продолжала ждать свои пятницы.
А сегодня позвонила снова.
– Девушка, – сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я понимаю, что вы не имеете права. Но мне восемь лет присылали цветы. Каждую пятницу. А сегодня – не прислали. Я просто хочу знать, что человек в порядке. Может, он заболел. Может, что-то случилось.
Пауза.
– Подождите.
Я ждала. Четыре минуты. Я знаю, потому что смотрела на часы.
– Женщина, вы ещё тут?
– Да.
– Заказчик – Константин Петрович. Он всегда оплачивал наличными, приходил сам. Но на прошлой неделе не приходил. И на этой тоже.
– У вас есть его адрес?
– Только район. Он как-то обмолвился, что живёт рядом с рынком на Первомайской.
Это в сорока минутах от меня. На автобусе – сорок, если без пробок.
– Спасибо, – сказала я.
– Не за что. Надеюсь, у него всё хорошо. Он хороший человек. Всегда говорил «спасибо» и «до свидания».
Я положила трубку и подумала: восемь лет этот человек тратил деньги, время и внимание. Восемь лет. А я даже не знала его имени.
Константин Петрович.
Я надела пальто, взяла сумку и вышла из квартиры.
***
Первомайская улица – это три десятка пятиэтажек, построенных в семидесятых, и рынок, который пережил и перестройку, и девяностые, и три волны сноса. Я шла вдоль домов и понимала, что затея моя – глупость. Как я найду человека по имени и району? Буду ходить по квартирам и спрашивать?
Но ноги несли меня вперёд.
Я зашла в продуктовый магазин на углу.
– Скажите, вы случайно не знаете Константина Петровича? Живёт где-то здесь, рядом с рынком.
Продавщица – женщина лет шестидесяти, в синем фартуке и с усталыми глазами – посмотрела на меня с интересом.
– Это который на Строителей, четырнадцать?
У меня перехватило дыхание.
– Может быть. Я не знаю точного адреса.
– Высокий такой мужик, сутулится немного. Всегда покупает кефир и батон. По средам.
– Может, он.
Она наклонилась ко мне через прилавок.
– На прошлой неделе не приходил. И на этой не видела. Может, заболел. Может, уехал. Вы родственница?
– Нет. Знакомая.
– Ну, сходите, проверьте. Квартира двенадцать, второй этаж. Звонок не работает, стучать надо.
Я поблагодарила и пошла к дому номер четырнадцать.
***
Дверь в квартиру двенадцать была обычной – деревянной, крашеной коричневой краской, с медным номером, который висел криво. Я постучала. Раз, другой, третий.
Тишина.
Постучала громче.
– Кого там нелёгкая принесла? – раздался голос, но не из-за двери, а слева.
Я обернулась. На пороге соседней квартиры стояла пожилая женщина в цветастом халате. Очки на кончике носа, тапочки с помпонами.
– Здравствуйте, – сказала я. – Я ищу Константина Петровича.
Женщина поправила очки – одним мизинцем, привычным движением.
– А вы кто будете?
– Марина. Марина Сергеевна. Мы... знакомы.
Она оглядела меня с головы до ног. Видимо, результат осмотра её удовлетворил, потому что она вздохнула и сказала:
– Костя в больнице. Уже неделю. Инфаркт. Его Петька, сосед снизу, нашёл – Костя ему ключи давал на всякий случай. Хорошо, что вовремя.
Земля качнулась у меня под ногами. Я схватилась за дверной косяк.
– В какой больнице?
– В городской, где же ещё. Кардиология, третий этаж. Но туда не всех пускают, только родственников.
– Я врач, – сказала я. – Бывший врач. Фельдшер.
Это была не совсем правда – я уже два года как ушла со скорой, доработала до двадцати пяти лет выслуги и теперь сидела в аптеке, выдавая таблетки по рецептам. Но соседка этого знать не могла.
– Ну, тогда может пустят, – сказала она. – Он там один лежит. Ни жены, ни детей. Жена три года как умерла, царствие небесное. А детей бог не дал.
Три года. Жена умерла три года назад.
Но цветы продолжали приходить.
– Спасибо, – сказала я. – Спасибо вам большое.
– Не за что. Передавайте ему привет. Скажите – Зина, мол, спрашивала. Зина из тринадцатой.
Я кивнула и пошла к лестнице. Ноги были ватными.
Константин Петрович. Неделю в больнице. Инфаркт. Один, без родственников.
Восемь лет цветов.
Кто ты такой?
***
Городская больница встретила меня запахом хлорки и тишиной. Три часа дня – мёртвый час, посетителей не пускают. Но я подошла к сестринскому посту, показала свой старый бейджик – фельдшер, станция скорой помощи номер семь – и сказала, что пришла к Константину Петровичу, палата неважно какая, я найду сама.
Медсестра – молодая девушка с усталым лицом – посмотрела на бейджик, потом на меня.
– Вторая кардиология, палата четырнадцать, койка у окна. Только недолго.
Я поднялась на третий этаж. Коридор был длинным и гулким, каждый шаг отдавался эхом. Я шла мимо одинаковых дверей, считая номера: десятая, одиннадцатая, двенадцатая, тринадцатая...
Четырнадцатая.
Я остановилась.
Восемь лет. Четыреста шестнадцать букетов. И сейчас я узнаю, кто их присылал.
Страшно?
Да.
Но я толкнула дверь и вошла.
Палата была на четыре койки, три из них пустые – видимо, уже выписали. А у окна, на высокой больничной кровати, лежал мужчина. Он смотрел в потолок.
Я подошла ближе.
Широкие плечи, даже под одеялом заметно. Чуть сутулится – это было видно по тому, как он лежал, будто пытался свернуться. На тумбочке – стакан с водой и очки.
– Здравствуйте, – сказала я.
Он повернул голову.
И я увидела его глаза.
Серые. Светлые. С тёмным ободком вокруг радужки.
Я знала эти глаза.
Я видела их восемь лет назад.
В феврале две тысячи восемнадцатого, на трассе, когда вытаскивала его из искорёженной машины и кричала: «Держись, слышишь? Держись!» А он смотрел на меня именно этими глазами – серыми, широко раскрытыми, полными боли и надежды – и не отпускал мой взгляд всю дорогу до больницы.
– Это вы, – сказала я.
Он приподнялся на локте. Узнавание медленно проступало на его лице.
– Марина?
Он помнил моё имя. Конечно, помнил – оно было на бейджике, когда я склонялась над ним в той машине.
– Откуда вы... – он закашлялся. – Как вы меня нашли?
Я села на стул рядом с кроватью. Ноги не держали.
– Цветы, – сказала я. – Восемь лет вы присылали мне цветы. Каждую пятницу. Пять белых роз. Без записки.
Он молчал.
– А на прошлой неделе не прислали. И на этой не прислали. И я позвонила в магазин. Потом приехала сюда. Нашла вашу соседку. Она сказала – больница.
Он лёг обратно на подушку и закрыл глаза.
– Восемь лет, – повторил он. – Я думал, вы никогда не узнаете.
– Почему?
– Потому что так было правильно.
– Правильно – это как?
Он открыл глаза и посмотрел на меня. Долго. Внимательно. Будто хотел запомнить каждую черту.
– Вы меня вытащили, – сказал он наконец. – Там, на трассе. Врачи потом сказали – ещё пять минут, и всё. А вы успели. Вы держали меня за руку и говорили: «Держись». И я держался. Потому что вы так сказали.
Я молчала.
– Когда выписался – я поехал на станцию скорой. Хотел поблагодарить. Но вы были на вызове. И мне сказали ваш адрес. Не должны были, наверное. Но сказали.
Я вспомнила. Станция скорой номер семь, маленькое двухэтажное здание рядом с автовокзалом. Там работала моя подруга Света – может, это она...
– Я хотел прийти, – продолжал он. – Но не знал, что сказать. Как говоришь человеку «спасибо» за жизнь? Какими словами? И потом... я был женат. Люда была больна, уже тогда была больна, хотя мы ещё не знали. Я не мог... объясняться.
– И вы решили присылать цветы.
– Да.
– Без записки.
– Потому что не было слов. Цветы – это не слова. Это просто... присутствие. Напоминание. Вот, мол, я здесь. Я помню. Я благодарен.
Я вытерла лицо – оказывается, по щекам текли слёзы.
– Восемь лет? Каждую пятницу?
Он кивнул.
– Почему пятница?
– В пятницу была авария. Пятница – день, когда я родился заново.
– Почему белые розы?
– Потому что вы были в белом. – Он чуть улыбнулся, впервые за всё время. – Халат, такой белый, яркий. И лицо ваше. Я только это и запомнил – белое и ваши глаза. Карие. С рыжиной.
Я не знала, что сказать. Восемь лет этот человек, которого я видела один раз в жизни – один раз, в самый страшный его момент – помнил меня. Думал обо мне. Каждую неделю заходил в магазин, заказывал букет, платил деньги. Не зная, как я выгляжу сейчас. Не зная, замужем ли я, есть ли у меня семья. Ничего не зная.
– Ваша жена знала? – спросила я.
– Да. Я ей рассказал. Она поняла. Она была... она была хорошим человеком, Люда. Болела долго, тяжело. Ушла три года назад. Рак.
– Мне жаль.
– Мне тоже. – Он помолчал. – Но цветы я не перестал присылать. Даже когда она ушла. Потому что... вы не перестали быть человеком, который меня спас. Ничего не изменилось.
Тишина.
За окном падал снег – мелкий, сухой, январский. Больничная палата была пустой и гулкой, но в ней было тепло. И пахло почему-то не хлоркой, а чем-то живым. Может, это был снег. Или надежда.
– А почему перестали? – спросила я. – На этой неделе.
Он криво усмехнулся.
– Инфаркт не спрашивает разрешения. Упал прямо в магазине. Хорошо, что не в квартире – там бы никто не нашёл.
– Сосед сказал – он нашёл.
– Это Петька меня в больницу привёз. Хороший мужик. Но цветы за меня заказать не догадался.
Я засмеялась. Странно было смеяться в больничной палате, рядом с человеком, который неделю назад чуть не умер. Но смех вырвался сам – нервный, дрожащий, но настоящий.
– Вы чудак, – сказала я.
– Знаю.
– Восемь лет присылать цветы незнакомому человеку.
– Вы не незнакомый человек. Вы – человек, который сказал мне «держись». И я держусь.
Я встала со стула. Подошла к окну. Снег всё падал и падал, засыпая больничный двор, превращая его во что-то мягкое и чистое.
– А теперь? – спросила я, не оборачиваясь. – Что теперь?
– Не знаю. Теперь вы знаете. Это меняет всё.
Я обернулась.
– Что именно это меняет?
Он смотрел на меня – серые глаза, тёмный ободок, морщины на лице от боли и от чего-то ещё.
– Не знаю, – повторил он. – Но меняет.
***
Я ушла через час. Медсестра заглянула в палату и строго сказала, что посещение закончено, больному нужен покой. Я кивнула, встала, собрала сумку.
– До свидания, – сказала я Константину.
– До свидания, Марина Сергеевна.
Я дошла до двери. Остановилась.
– Я приду завтра, – сказала я, не оборачиваясь. – Если можно.
– Можно.
Я вышла.
В коридоре было холодно и гулко, но внутри меня что-то горело. Маленький огонёк, который я не чувствовала очень давно. Может, десять лет. Может, больше.
***
Ночью я не спала. Лежала в темноте, смотрела в потолок и думала.
Десять лет назад муж ушёл к другой женщине. Просто собрал вещи, сказал «прости, так будет лучше» и исчез. Ни объяснений, ни скандалов, ни попыток вернуться. Просто – был, и нет.
Я осталась одна в этой квартире – маленькой, на пятом этаже без лифта, с видом на автобусную остановку. Работала на скорой, сутки через двое. Приезжала домой, спала, ела, снова уезжала. Так проходили годы.
А потом, через два года после развода, в одну из пятниц позвонили в дверь.
Курьер.
Пять белых роз.
Без записки.
Я подумала: ошибка. Позвонила в магазин, они проверили – нет, адрес правильный. Заказ оплачен. Получатель – Марина Сергеевна, такая-то улица, такой-то дом.
Через неделю пришли ещё.
И ещё.
И ещё.
Я пыталась выяснить, кто присылает. Расспрашивала курьеров – они не знали. Звонила в магазин – отказывались говорить. Думала, может, это бывший муж? Но нет, не в его стиле. Может, кто-то с работы? Но я бы заметила.
Через год я перестала гадать.
Цветы стали частью моей жизни. Такой же, как утренний кофе или воскресные звонки маме. Каждую пятницу я ждала курьера, принимала букет, ставила в вазу. Смотрела, как белые лепестки медленно раскрываются, потом вянут, потом я выбрасываю их и жду следующую пятницу.
Это было странно.
Это было красиво.
Это было – единственное, что говорило мне: кто-то где-то помнит о тебе.
А теперь я знала – кто.
Константин Петрович. Пятьдесят шесть лет. Бывший водитель-дальнобойщик. Вдовец. Человек, которого я вытащила из горящей машины восемь лет назад и о котором забыла через неделю – потому что таких было много, таких было сотни, и я не могла помнить каждого.
А он помнил меня.
Каждую пятницу. Восемь лет.
Четыреста шестнадцать раз.
***
Утром я поехала на рынок.
Не на тот, что рядом с Первомайской, а на наш, городской. Он работает с шести утра, и в семь я уже стояла у цветочного ряда, выбирая.
– Вам какие? – спросила продавщица.
– Белые розы. Пять штук.
Она завернула их в бумагу – простую, крафтовую, без бантиков и ленточек.
– Карточку приложить?
– Нет. Без записки.
Она посмотрела на меня странно, но ничего не сказала.
В больницу я приехала к девяти. Пропуск получить было непросто – медсестра с утренней смены оказалась строже вчерашней, и пришлось долго объяснять, что я бывший фельдшер, что это важно, что человек одинокий и ему нужна поддержка.
– Родственница? – спросила она.
– Нет.
– Тогда не могу пустить.
– Я его двадцать лет назад оперировала, – сказала я, и это была ложь, но какая разница.
Она посмотрела на меня, потом на букет в моих руках, потом снова на меня.
– Десять минут.
– Спасибо.
Я поднялась на третий этаж.
Палата четырнадцать, койка у окна.
Константин лежал с закрытыми глазами. Я подумала – спит. Но когда я подошла, он открыл глаза и посмотрел на меня.
Потом на букет.
Потом снова на меня.
– Это что? – спросил он.
– Белые розы, – сказала я. – Пять штук. Без записки.
Он молчал.
– Теперь моя очередь, – сказала я.
Он приподнялся на локте. На лице его было что-то, чего я не могла прочитать. Удивление? Смущение? Радость?
Всё сразу.
– Марина Сергеевна...
– Просто Марина.
– Марина. Зачем вы...
– Потому что.
Я поставила цветы на тумбочку рядом со стаканом воды. Отошла на шаг. Он смотрел на букет, потом на меня.
– Вы странная женщина, – сказал он.
– Возможно. А вы – странный мужчина.
– Это да.
Я села на стул – тот же, что вчера.
– Как вы себя чувствуете?
– Лучше. Врач сказал, ещё неделю полежу, потом домой.
– Дома кто-то есть, кто за вами присмотрит?
– Нет. Но я справлюсь.
– Нет, не справитесь.
Он посмотрел на меня с любопытством.
– Это вы как врач говорите?
– Это я как человек говорю, который двадцать пять лет на скорой работал. После инфаркта нужен уход. Как минимум первые две недели.
– И что вы предлагаете?
Я сама не знала, что предлагаю. Слова вылетели раньше, чем я успела подумать.
– Я буду приходить. Каждый день. Готовить. Убирать. Следить, чтобы вы пили таблетки.
Он молчал.
– Это необязательно, – сказал он наконец. – Вы мне ничего не должны.
– Вы мне тоже ничего не были должны. Но присылали цветы восемь лет.
Пауза.
– Это другое.
– Почему?
– Потому что вы мне жизнь спасли. А я вам – просто цветы.
– Просто цветы, – повторила я. – Восемь лет. Каждую пятницу. Без единого пропуска, пока вы не попали в больницу. Это не «просто цветы», Константин. Это... это больше.
Он отвернулся к окну. Я видела его профиль – крупный нос, тяжёлая челюсть, морщины на шее.
– Я не хотел вас пугать, – сказал он тихо. – Не хотел, чтобы вы думали... не знаю. Что-то странное.
– Я не думала ничего странного. Я просто ждала пятницы.
Он повернулся.
– Ждали?
– Да. Каждую неделю. Это было... как маленький праздник. Знать, что кто-то помнит. Кто-то думает. Кто-то тратит время и деньги, чтобы напомнить мне, что я существую.
Он смотрел на меня долго, не отводя глаз.
– Я не просто помнил, – сказал он. – Я думал о вас. Всё время. Не как... не как мужчина о женщине. Или не только. Просто – думал. Когда Люда болела, когда мне было плохо, когда казалось, что всё бессмысленно, – я думал о вас. О том, как вы стояли надо мной в той машине и говорили «держись». И я держался.
У меня перехватило горло.
– Я не делала ничего особенного, – сказала я. – Это моя работа.
– Нет. Вы сделали то, чего не делает работа. Вы смотрели мне в глаза. Вы не отпускали. Даже когда я уже почти ушёл – вы не отпускали.
Я вспомнила.
Февраль две тысячи восемнадцатого. Трасса, гололёд. Машина на обочине, смятая, как консервная банка. Мы приехали через двенадцать минут после вызова – это много, слишком много, но дорога была скользкая, и водитель не мог ехать быстрее.
Он был внутри. Зажатый между рулём и сиденьем. Кровь на лице, глаза закатываются.
Я сказала напарнику: вызывай МЧС, резать будем. А сама пролезла в машину – через заднее окно, оно было выбито – и взяла его за руку.
– Держись, – сказала я. – Слышишь? Держись. Мы тебя вытащим.
Он открыл глаза. Серые, светлые, с тёмным ободком.
И посмотрел на меня так, будто я была единственным светом во всей его темноте.
Мы вытащили его через сорок минут. МЧС приехало, срезало крышу, достали. Он был в сознании – всё время был в сознании, потому что я не отпускала его руку и не переставала говорить.
В больницу его повезла другая бригада – нам надо было на следующий вызов. Я даже не узнала, как его зовут.
И забыла через неделю.
А он – не забыл.
– Я помню, – сказала я. – Ту аварию. Теперь помню.
– Правда?
– Да. Вы смотрели на меня. Не отводили глаз. Я думала – это от шока. А вы...
– Я держался за ваш взгляд. Потому что если бы отпустил – умер бы.
Тишина.
За окном снова шёл снег – или ещё шёл, или уже начался новый. Больничная палата казалась маленьким кораблём, плывущим по белому морю.
– Спасибо, – сказала я.
– За что?
– За цветы. За восемь лет. За то, что помнили.
Он чуть улыбнулся – кривовато, осторожно.
– Спасибо вам. За то, что не отпустили.
Я протянула руку и взяла его ладонь. Большая, тёплая даже в больнице. Он сжал мои пальцы – сухие, с короткими ногтями, руки женщины, которая двадцать пять лет работала на скорой.
– Держись, – сказала я.
Он засмеялся. Тихо, хрипло, но по-настоящему.
– Держусь.
***
Через неделю его выписали.
Я приехала за ним на такси – своей машины у меня никогда не было, да и водить я так и не научилась. Он вышел из больницы в старом пальто и вязаной шапке, которую, видимо, принесла соседка Зина.
– Домой? – спросил таксист.
Я посмотрела на Константина. Он посмотрел на меня.
– На Строителей, четырнадцать, – сказала я.
Мы ехали молча. Он смотрел в окно – на город, засыпанный снегом, на людей, спешащих по своим делам. Я смотрела на него.
Пятьдесят шесть лет. Вдовец. Перенёс инфаркт. Восемь лет присылал цветы женщине, которую видел один раз в жизни.
Странный человек.
Но разве я не такая же?
Двадцать пять лет на скорой. Разведена. Детей нет. Живу одна в квартире на пятом этаже без лифта. И восемь лет ждала пятницу – единственный день, когда мир говорил мне, что я кому-то нужна.
Мы приехали.
Я помогла ему подняться на второй этаж – он ещё был слаб, дышал тяжело, останавливался на каждой ступеньке. Открыла дверь – ключи дала Зина, которая караулила у своей квартиры и смотрела на нас поверх очков.
– Ложитесь, – сказала я. – Я приготовлю обед.
– Марина...
– Без разговоров. Ложитесь.
Он лёг на диван в гостиной – узкий, обтянутый вытертой тканью. Закрыл глаза.
Я пошла на кухню.
Холодильник был почти пуст – молоко, яйца, полбатона хлеба. Я сделала омлет и заварила чай.
Когда вернулась в комнату, он спал.
Я села в кресло напротив и смотрела на него.
Странная штука – жизнь.
Двадцать пять лет я спасала людей. Сотни, тысячи. Держала за руки, говорила «держись», везла в больницу. И забывала – потому что нельзя помнить всех, потому что если помнить каждого, можно сойти с ума.
А он – один из сотен – помнил меня.
И теперь я сижу в его квартире, смотрю, как он спит, и чувствую что-то, чего не чувствовала очень давно.
Не одиночество.
***
Февраль прошёл быстро.
Я приходила к нему каждый день – готовила, убирала, следила за таблетками. Он ворчал, что я командую, но подчинялся. Мы разговаривали – о жизни, о работе, о прошлом. Он рассказывал о Людмиле, о своих рейсах через всю страну, о том, как однажды видел северное сияние в Мурманске. Я рассказывала о скорой, о смешных и страшных случаях, о том, как однажды принимала роды в лифте.
К концу февраля он уже мог сам готовить и гулять вокруг дома. Но я всё равно приходила.
– Зачем? – спросил он однажды.
– Привыкла.
Он посмотрел на меня – долго, внимательно.
– Марина.
– Что?
– Я хочу кое-что сказать. Но не знаю, как.
– Скажите как есть.
Он помолчал.
– Я не просто благодарен вам. Не просто помню. Я... все эти годы... я думал о вас как о чём-то большем. Не знаю, как это назвать. Может, любовь. Может, не любовь. Но что-то.
Я молчала.
– Это глупо, наверное. Влюбиться в человека, которого видел один раз. Но я никому не говорил. Даже Люде – хотя она, может, догадывалась. И сейчас... сейчас вы здесь, рядом, и я не знаю, что с этим делать.
Я подошла к нему. Он сидел на диване, я встала напротив.
– Константин.
– Да?
– Вам пятьдесят шесть. Мне пятьдесят два. Мы оба одиноки, оба устали, оба не знаем, как жить дальше.
– Да.
– Это не романтика из кино. Это не история про молодых и красивых.
– Нет.
– Но это – настоящее.
Он смотрел на меня снизу вверх. Серые глаза, тёмный ободок.
– Да, – сказал он. – Настоящее.
Я села рядом с ним на диван. Наши руки соприкоснулись – случайно или нет, я не знала.
– Я не знаю, что будет, – сказала я. – Но я хочу попробовать.
– Я тоже.
Мы сидели рядом, плечом к плечу, и смотрели в окно.
За окном начиналась весна.
***
Прошёл год.
Я переехала к нему – в его двухкомнатную квартиру на Строителей, четырнадцать. Свою однушку сдала молодой паре с ребёнком. Они платят немного, но мне хватает.
Зина из тринадцатой теперь наша главная подруга и шпионка – она знает всё про всех в доме и докладывает нам за чаем с вареньем. Петька с первого этажа женился, и мы ходили на свадьбу.
Константин больше не болеет. Или почти не болеет – иногда прихватывает сердце, но врач сказал, что это нормально, главное – таблетки и режим. Я слежу.
А цветы...
Теперь он приносит их мне лично.
Каждую пятницу. Пять белых роз. Кладёт на кухонный стол, рядом с моей чашкой кофе.
– Без записки? – спросила я в первую пятницу.
– Без, – улыбнулся он.
И я засмеялась.
Потому что записка была не нужна.
Всё уже было сказано.
***
Вчера вечером мы сидели на балконе – маленьком, тесном, заставленном банками с рассадой. Я пыталась вырастить помидоры, хотя Константин говорил, что это бессмысленно и ничего не вырастет.
– Вырастет, – сказала я. – Я упрямая.
– Я знаю.
Мы молчали. Смотрели на город – огни, машины, люди. Обычный вечер. Обычная жизнь.
– Марина, – сказал он.
– Да?
– Спасибо.
– За что?
– За то, что нашла меня. За то, что осталась. За то, что не отпустила.
Я взяла его за руку.
– Держись, – сказала я.
Он сжал мои пальцы.
– Держусь.