Это был тёплый сентябрьский день – день рождения Артёма, его тридцатилетие. Ничего особенного с самого утра не происходило, да и сам именинник не ощущал внутри себя никаких перемен. Всё оставалось таким же, как и вчера: тело по-прежнему было крепким, лицо – без единой морщинки, а глаза сохраняли ясность и чёткость. «Чего все так боятся тридцати лет?» – промелькнуло у него в голове, когда он взглянул в зеркало. Разве что серебристые нити на висках стали немного заметнее. «Но уж лучше седина, чем лысина», – с лёгкой усмешкой подумал Артём. Да, ровным счётом ничего не изменилось, и день рождения начинался так же, как все предыдущие: тёплое осеннее солнце, листья, кружащиеся над асфальтом, и безоблачное голубое небо над головой. Радовали, как всегда, поздравления от родителей, друзей и, конечно, от девушки.
Мама, Лариса Дмитриевна, со вздохом вносила последние штрихи в сервировку праздничного стола.
– Похоже, сегодня будем праздновать втроём, – сказала она, поправляя салфетку. – Отец не отвечает, наверное, сильно занят. Даже не знаю, когда он вернётся.
Артём, помогая раскладывать приборы, кивнул.
– Он упоминал про встречу с губернатором, а потом ещё какая-то благотворительная акция в детской больнице. Но обещал освободиться пораньше.
Лариса Дмитриевна вопросительно подняла бровь.
– А твоя девушка? Ты же, кажется, собирался нас с ней познакомить.
Артём почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он действительно забыл об этом – как же так вылетело из головы? Присев на стул, он налил себе стакан воды.
– Она приедет, – уверенно кивнул он. – Наверное, тоже задерживается на работе.
– На работе? – мать слегка покачала головой, и в её глазах мелькнуло нечто, что Артём хорошо знал: лёгкое пренебрежение, смешанное с материнской тревогой. Сидит целыми днями в своём цветочном магазинчике и ждёт покупателей. Интересно, что скажут наши родные и знакомые, если узнают? Наверняка решат, что простая продавщица – не ровня нашему сыну.
Артём промолчал, но мысленно хмурился. Отец – «клубничный магнат», как его прозвали за обширные плантации. Мать, хоть теперь и домохозяйка, когда-то владела целой сетью салонов красоты, которая до сих пор носит её имя. А он – их сын, баловень судьбы, человек, родившийся, как все шептались за спиной, с золотой ложкой во рту. Ему завидовали, перед ним заискивали, мечтали о его дружбе, а некоторые – и о любви. Но при всём богатстве выбора Артём почему-то отдал своё сердце обычной продавщице цветов. В этом и заключался парадокс, который так раздражал окружающих.
Наконец раздался звонок в дверь. Артём поспешил открыть и увидел на пороге отца с большой коробкой, перевязанной праздничной лентой.
– Извини, что задержался, – сказал Геннадий Павлович после крепких объятий. – Так вышло. А это – тебе подарок! Перехватил по дороге. Подумал, что ещё один ноутбук никогда лишним не будет.
Артём был бы рад даже простой шоколадке – главное, что отец пришёл. Он обнял его ещё раз и проводил к столу, за которым скучала мать. Она постукивала вилкой по краю хрустального бокала, наигрывая мотив забытой песенки.
– Наконец-то явился, – с притворной строгостью сказала она мужу. – Уж думали, ты вообще не придёшь.
Геннадий Павлович, поцеловав её, занял своё место. Оглядев стол, на котором явно ждали ещё кого-то, он хитро прищурился.
– Похоже, не одного меня вы тут ждёте, – заметил он, указывая взглядом на свободный прибор. – Тём, а где твоя девушка?
Едва он произнёс эти слова, как снова прозвенел звонок. Артём выпрямился и почти побежал к двери.
Алёна, появившаяся на пороге, выглядела по-праздничному нарядно. Она протянула Артёму небольшой блестящий свёрток и легко поцеловала его в щёку.
– С днём рождения, – улыбнулась она. – Надеюсь, я не слишком опоздала?
– Самую малость, – ответил Артём, чувствуя, как разливается тепло от её улыбки. – Проходи, мы тебя ждали.
Алёна робко переступила порог и поздоровалась с родителями Артёма, что, судя по их смущённым взглядам, вызвало лёгкую неловкость. Геннадий Павлович вежливо поднялся и пригласил гостью к столу, а Лариса Дмитриевна невольно отметила про себя, как удачно подобрано скромное голубое платье и аккуратная причёска – просто, но со вкусом.
Артём поспешил разрядить атмосферу, предложив всем сесть. Лариса Дмитриевна, внимательно наблюдая за каждым движением девушки, задала вопрос, который висел в воздухе:
– Кем вы работаете, Алёна?
Девушка замялась, бросив на Артёма взгляд, словно ища поддержки. Её пальцы слегка дрожали, когда она поправляла салфетку.
– Я работаю… – начала она неуверенно.
– Алёна в цветочном магазине, – сразу же подхватил Артём, стараясь говорить спокойно и уверенно, но внутри ощущая, как сжимается что-то в груди.
– Магазин – дело хорошее, – поддержал отец, крякнув. – Особенно цветочный. Как говорил мой отец, кем бы ты ни трудился, главное – своей работой гордиться.
Геннадий Павлович, помолчав и глядя на смущённое лицо девушки, поднял бокал.
– Ну что, выпьем за нашего именинника?
Алёна с благодарностью взглянула на Артёма и сделала небольшой глоток вина. В этом кругу, среди людей, столь непохожих на неё, она чувствовала себя серой молью, залетевшей в мир ярких тропических бабочек. Всё в доме говорило о достатке: картины в массивных позолоченных рамах, старинное оружие на стенах, полки с дорогими безделушками и мебель, которая, как ей вдруг пришло в голову, стоила, наверное, больше её годового заработка. От этой мысли стало не по себе, и даже запечённая рыба с лимоном и сельдереем, такая ароматная и красивая, приобрела во рту странный привкус пепла. Она чувствовала, как краснеет, как каждая её фраза звучит глупо и неуместно в этой гостиной с высокими потолками.
Артём, заметив её побледневшее лицо и неестественно сжатые губы, наклонился к ней и тихо спросил:
– Что-то не так? Ты как?
Алёна с трудом допила вино и попыталась улыбнуться, но получилось что-то болезненное и натянутое.
– Прости, но мне нужно домой, – прошептала она так, чтобы слышал только он. – Мама заболела, не могу её одну оставить.
– Как так? – удивился Артём, чувствуя, как тревога сменяет радость от её присутствия. – Мы же только начали. Может, хотя бы немного посидишь? Я потом тебя отвезу.
Она покачала головой, и в её глазах он увидел не просто беспокойство о матери, а что-то другое – паническое желание уйти, вырваться отсюда.
– Мне правда пора, – обратилась она к родителям Артёма, стараясь говорить твёрже, но голос слегка дрожал. – Дома непредвиденные обстоятельства. Извините.
Лариса Дмитриевна и Геннадий Павлович вежливо, но без особого участия кивнули. «Ну конечно, заболела», – промелькнуло в голове у Ларисы Дмитриевны, но вслух она только сказала: «Жаль. Выздоравливайте». Не поднимая глаз, Алёна поспешила к выходу. Артём хотел проводить её, но девушка мягко, но решительно отстранила его руку.
– Нет, оставайся с родителями. Мне нужно побыть одной.
Она сказала это так, что он понял – настаивать бесполезно. Ей нужно было побыть одной, вернуться в свой простой и привычный мир, где не было этого ослепительного, чужого ей блеска, этих тяжёлых взглядов и невысказанных оценок.
После её ухода Артём вернулся за стол, пытаясь вести себя так, будто ничего не случилось, но праздничное настроение было безнадёжно испорчено. Он механически отвечал на тосты, улыбался, но мысли его были далеко – там, где сейчас Алёна, одна в тёмном вечернем городе.
В конце застолья Геннадий Павлович положил салфетку рядом с тарелкой и сказал сыну:
– Зайди ко мне в кабинет через пару минут. Нужно кое-что обсудить.
Напевая под нос меланхоличный мотив, он удалился. Лариса Дмитриевна вздохнула и стала собирать посуду.
Когда Артём вошёл в кабинет, отец уже минут пять сидел в кресле, разглядывая потрёпанную фотографию при свете настольной лампы. Тёплый жёлтый свет падал на карточку, делая её ещё более старой, почти истончённой временем. На снимке была девушка, прислонившаяся спиной к стволу могучего дерева. В руках она держала ветку сирени, а на тонкой шее поблёскивал маленький кулон в виде кленового листа.
Геннадий Павлович молча налил в два бокала коньяка и пододвинул один из них сыну. Жидкость золотилась в свете лампы.
– Знаешь, кто это? – спросил он, положив фотографию на стол между ними.
Артём пригляделся. Черты лица были незнакомыми, взгляд – другим, каким-то более открытым и одновременно печальным.
– Мама? – недоверчиво переспросил он. – Разве? Не похожа...
– Да, – коротко кивнул отец, сделав глоток и поморщившись, будто глотал не коньяк, а что-то горькое. – Твоя настоящая мать.
– В смысле – настоящая? – голос Артёма дрогнул, и он почувствовал, как холодеют кончики пальцев. – А Лариса Дмитриевна?
Отец грустно усмехнулся и провёл рукой по седым волосам. В этот момент он выглядел не могущественным бизнесменом, а просто уставшим, постаревшим человеком.
– Это старая история. Когда-то, будучи моложе тебя, я любил одну девушку. Её звали Светланой. Она приехала в город из посёлка, хотела стать врачом. Умная, начитанная – таких, пожалуй, единицы. Мы встречались тайком от родителей.
– Почему же вы расстались? – Артём с трудом выдавил из себя вопрос, чувствуя, как ком подкатывает к горлу.
– Из-за родителей. Они не желали видеть рядом со мной «деревенщину». А когда она оказалась беременна, я… струсил. Испугался, что отец лишит наследства, что останусь ни с чем. Ребёнка – то есть тебя – мы у Светланы забрали. Дедушка очень хотел внука, ему было всё равно, кто мать. Не знаю, что он ей тогда наговорил, какие угрозы или обещания сделал, но она согласилась. Через полгода отец умер. Я хотел всё исправить, найти её, вернуть, но Светлана к тому времени уже исчезла. Уехала, не оставив следов. Просить прощения было не у кого. А с Ларисой мы поженились, когда тебе было полтора года. Она любит тебя, как родного. После того как её первый ребёнок умер, она больше не могла иметь детей. Так что ты стал для неё последним шансом, спасением. И она действительно стала тебе матерью.
У Артёма похолодело внутри. Тошнота подкатила к горлу, кислая и тягучая, а в висках застучала тупая, нарастающая боль. Комната поплыла перед глазами.
– Зачем ты решил сказать мне это только сейчас? – спросил он глухо, почти шёпотом. – Почему не скрыл навсегда? Зачем?
Геннадий Павлович пожал плечами, и в этот момент он показался Артёму гораздо старше своих лет, будто годы, которые он нёс в себе, вдруг вышли наружу.
– Подумал, что ты имеешь право знать. Право знать правду о себе. Знать, кто твоя мать и кто твой отец. Не тот, кто записан в свидетельстве, а кто на самом деле.
Артём кашлянул, вытирая внезапно навернувшиеся на глаза слёзы. Он не плакал, но глаза предательски жгло.
– Если ты считаешь, что я стану любить тебя меньше, то ошибаешься. Ты для меня – отец. Единственный. Ты меня вырастил, ты был рядом. А прошлое… пусть останется в прошлом. Я не знаю эту женщину.
Геннадий Павлович с благодарностью посмотрел на него, и его глаза тоже блеснули влагой. Он улыбнулся, но это была печальная, усталая улыбка.
– Спасибо, сынок. Но я говорил не только об этом. Я понял, почему сегодня ушла твоя Алёна. И хочу тебе сказать: кем бы она ни была, мы примем её в нашу семью. Мы уважаем твой выбор. Не повторяй моих ошибок.
Он поднялся, открыл ящик стола и достал оттуда маленькую бархатную шкатулку тёмно-синего цвета.
– Праздник ещё не закончился, – усмехнулся отец, и в его улыбке появилось что-то от прежнего, уверенного в себе человека. Он бросил шкатулку Артёму.
Тот поймал её на лету, ощутив в ладони прохладу бархата. Открыл и замер: внутри, на чёрном фоне, лежали ключи от мотоцикла. Они блестели при свете лампы.
– Байк? – вырвалось у него, и голос прозвучал как-то по-детски восторженно. – Ты серьёзно? Спасибо, папа! Огромное спасибо!
Артём обнял отца так крепко, как будто хотел передать всё, что не мог выразить словами: и прощение, и любовь, и эту странную, щемящую боль от услышанного.
От отца он узнал, что место на фотографии – огромный дуб на высоком берегу реки, примерно в двухстах километрах от города. Когда-то туда любили приходить влюблённые, повязывали на ветви ленточки и бросали в дупло монетки на счастье, веря, что это убережёт их от разлуки. «Может, и мы с ней туда бросали, – сказал отец задумчиво. – Уже не помню».
Артём решил отправиться туда на следующее утро – новенький мотоцикл в гараже так и просился в дорогу, манил запахом бензина и свежей резины. Но Алёна, снова сославшись на больную мать, отказалась от совместной поездки. В её голосе сквозь телефонную трубку Артём услышал ту же отстранённость, что и за праздничным столом. Пришлось ехать одному.
Он занёс в навигатор координаты, прогрел нетронутый двигатель, и тот заурчал ровным, мощным басом. Выехал из гаража в предрассветный туман, который стелился по пустым улицам спального района, превращая фонари в размытые желтоватые пятна. Мотоцикл нёсся по пустому шоссе, увозя его всё дальше от города, от привычной жизни, от только что открывшейся правды. Артём почти не замечал мелькающих за окном пейзажей – его взгляд был прикован к дороге, то убегающей вдаль прямой лентой, то извивающейся змеёй, то взмывающей вверх, то резко обрывающейся вниз. Руки и ноги чувствовали приятную вибрацию, а сердце билось часто-часто, надёжно приглушённое плотной кожей куртки. Управлять тяжёлой машиной было нелегко, она то и дело вздрагивала на неровностях, будто норовистый конь, пытающийся сбросить седока, но Артём ловил кайф от этого ощущения – борьбы, контроля, скорости.
Несколько раз он останавливался, чтобы дать мотору остыть. Сидел в придорожных беседках, слушал пение птиц и подставлял лицо тёплому ветру, который пах полынью и сухой землёй. А потом снова ревел двигатель, снова манила вдаль дорога, и снова в груди распирало чувство безграничной, ничем не скованной свободы. Он почти забыл о вчерашнем разговоре, растворился в движении.
Заправившись на маленькой заправке, где пахло бензином и жареной пирожковой, он двинулся дальше. Асфальт сменился щебёнкой, потом – неровной грунтовой дорогой, ухабистой и размытой.
Мотоцикл всё сильнее подбрасывало на кочках и камнях, и Артёму приходилось приподниматься с седла, чтобы удержать равновесие. Он почти не снижал скорости, хотя солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в нежные персиковые тона, а прогретый за день воздух становился прохладнее, обещая холодную ночь. Минут через двадцать налетел резкий шквалистый ветер, пригнавший за собой тяжёлые дождевые тучи – они закрыли небо от края до края, превращая день в сумерки. Хлынул холодный, густой ливень, стучащий по шлему, как мелкая дробь. Струйки воды поползли по стеклу шлема, превращая мир в размытое пятно, где сливались земля и небо. Раздражённо откинув забрало, Артём инстинктивно прибавил газа, желая поскорее проскочить этот промокший участок, – и тут же понял, что совершил ошибку.
Мотоцикл, и без того мечущийся по размокшей дороге, стал почти неуправляемым. Его било из стороны в сторону, колёса буксовали в липкой грязи, руль тяжелел, будто штурвал тонущего корабля. Артём напрягся, пытаясь выровнять машину, но было поздно. На крутом повороте он не успел сбросить скорость – машина рванула в кювет, подпрыгнула на кочке и потеряла сцепление с землёй. Переднее колесо ударилось о скрытый в траве камень с глухим, металлическим лязгом, и Артёма, выброшенного из седока, перекинуло через руль. Он кубарем полетел вперёд, беспомощно вращаясь в воздухе, и налетел головой на бетонную опору высоковольтной линии, которая стояла у самого края кювета. От страшного, оглушающего удара шлем раскололся пополам с сухим треском.
Артём медленно, как в замедленной съёмке, перевернулся на спину. Он попытался поднять руку, дотронуться до головы, но пальцы не слушались, будто набитые ватой, тяжёлые и чужие. Привалившись спиной к холодному, мокрому металлу опоры, он угасающим взглядом уставился вперёд, сквозь пелену дождя и боль, – и увидел вдали, на горизонте, тот самый одинокий дуб, маленький и незначительный на фоне свинцового неба. Сознание поплыло, тело погрузилось в вязкую, тёплую трясину, которая затягивала всё глубже. Голова раскалывалась от невыносимой боли, словно внутри взорвалась тысяча снарядов, и каждый осколок впивался в мозг. Во рту стоял солёный, тошнотворный привкус крови.
В последний миг перед утратой сознания перед ним промелькнуло лицо Алёны – не такое, как вчера за столом, испуганное и закрытое, а какое-то другое, улыбающееся, какое он видел в самом начале их знакомства. «Ну вот и всё, – мелькнуло у Артёма в последней ясной мысли, похожей на вспышку света в темноте. – Не доехал совсем чуть-чуть. Хорошо, что один… как этот дуб. Жаль только, её нет рядом. Жаль...» Перед глазами проплыло её лицо, и всё поглотила густая, беспросветная темнота, в которой не было ни боли, ни звуков, ни мыслей.
Проезжавший мимо водитель на стареньком седане заметил в кювете искорёженный мотоцикл и тёмную фигуру рядом. Притормозив и высунувшись из окна, он увидел, что человек не двигается. Достав древний мобильник, он с трудом дозвонился до службы спасения, описал место. Примерно через двадцать минут из-за поворота, дребезжа и подскакивая на ухабах, выехала машина скорой помощи, вызванная диспетчером. Водитель, заметив аварию, резко затормозил. Из кабины вместе с ним выскочили две молодые фельдшерицы в мокрых от дождя плащах.
– Жив, – быстро сказала одна из них, нащупав пульс на запястье. – Дышит. Травма головы, видимо. Давайте в машину, осторожнее, шею фиксируй.
Втроём они аккуратно, сноровисто, подняли Артёма, уложили на носилки, и скорая, мигая синей мигалкой, помчалась обратно, насколько позволяла разбитая дорога, подпрыгивая на колдобинах и разбрызгивая грязь.
Артём открыл глаза и тотчас зажмурился от ослепительного, режущего света. «Неужели тот свет? Или это операционная?» – пронеслось в голове, смутно и обрывочно. Он снова приоткрыл веки, на этот раз осторожно, давая глазам привыкнуть. Окружающая обстановка мало походила на загробное царство или операционную: высокий светлый потолок с длинными лампами дневного света, стены, выкрашенные в бледно-зелёный успокаивающий цвет, два больших окна с белыми шторами. За стёклами покачивались ветки рябин, покрытые огненными гроздьями ягод, и это было так красиво и мирно, что не верилось в случившееся.
Артём медленно, с осторожностью, пошевелил правой рукой – она слушалась, но отзывалась тупой, глубокой болью в плече. Затем левой. Потом обеими ногами, согнул колени. «Слава богу, позвоночник цел, – с облегчением подумал он, и это была первая ясная мысль после темноты. – Это уже хорошо. Ноги двигаются, руки двигаются». Пальцы нащупали на голове тугую, плотную повязку, набрякшую чем-то влажным. Во рту по-прежнему стоял противный металлический привкус, смешанный с чем-то лекарственным. Он с трудом сглотнул, и горло ответилось болью, поморщился.
В палате мыла пол санитарка. Швабра с противным чавкающим звуком водилась по линолеуму, пахло хлоркой и сыростью. Артём с трудом повернул голову в её сторону. Шея болела так, будто её сдавили тисками.
– Который час? – спросил он, и собственный голос показался ему чужим и хриплым, как будто он давно не говорил.
– Десять, – ответила девушка, мельком глянув на большие круглые часы на стене. Она даже не повернулась к нему, продолжая водить шваброй.
– А вы не знаете, сколько я уже здесь лежу?
Санитарка наконец подняла лицо и пожала плечами. Лицо было молодое, загорелое, без выражения.
– Кажется, с вечера. Вчерашнего. По крайней мере, когда я утром заступила, вы уже были тут. – Она снова принялась энергично тереть линолеум шваброй, с таким сосредоточенным видом, будто кроме неё и этого пола в мире ничего не существовало, будто от чистоты этого конкретного квадрата метража зависело что-то очень важное.
– А что с моим мотоциклом? – спросил Артём, пытаясь отвлечься от нарастающей, пульсирующей головной боли, которая начиналась где-то за глазами.
– Не знаю, – бесстрастно ответила она, даже не прерывая движения. – Можете у врача спросить. Он всё знает.
– А где врач?
– Скоро обход будет. Подождёте.
Она приблизилась, чтобы сполоснуть тряпку в металлическом ведре с водой, которое стояло рядом с кроватью, и Артём смог разглядеть её лучше. Загорелое лицо, обветренное, обрамлённое короткими тёмными волосами, выбившимися из-под белого колпака, тонкие рабочие пальцы, крепко сжимающие черенок швабры. И на тонкой, почти невидимой золотой цепочке, выглянувшей из-под ворота халата, – маленький, изящный кулон в виде кленового листа. Он поблёскивал тускло при свете ламп.
Артёма будто ударило током. Слабость и боль отступили на секунду, сменившись странным, ледяным вниманием. Он приподнялся на локте, напряг зрение, щурясь от боли, и замер. Такой же. Точно такой же кулон, как на старой фотографии отца. Такая же форма, такой же размер, такое же крепление. «Совпадение, – тут же попытался он успокоить себя, чувствуя, как бешено застучало сердце. – Таких кулонов наверняка тысячи. Берёзовый, кленовый, дубовый – любую форму можно найти в ювелирном. Массовое производство». Но помимо кулона в самой девушке было что-то неуловимо знакомое – в постановке головы, в разрезе глаз, в том, как она сжала губы, сосредоточившись. Артём не отрывал от неё взгляда, а она, почувствовав это пристальное, тяжёлое внимание, стала заметно смущаться, движения её потеряли уверенность, и на её скулах, под загаром, выступил лёгкий, розовый румянец. Она потупилась, засуетилась, и кулон закачался на цепочке, ловя свет.