Они говорили, что в сердце сибирской тайги нет ничего, кроме диких зверей и вековых деревьев. Но мне до сих пор снится тот июль, когда мы, вооружённые и уверенные, шагнули в запретный лес. Каждый вечер я слышу голоса погибших товарищей и вижу то, что не укладывается ни в одну человеческую логику. Мне приказали забыть этот отчёт. Но если вы читаете эти строки, знайте: я остался жив только потому, что Лес меня узнал. И в следующий раз он может выбрать кого-то из вас.
Москва. Лето 1937 года. Я хорошо помню тот душный день. В главном управлении стоял запах железа и дешёвого табака, а окна были плотно занавешены. Дежурный вызвал меня коротко, без лишних слов, и я сразу почувствовал — это необычная командировка. В коридорах было слишком тихо, как будто здание вымерло, и только эхо шагов напоминало, что здесь ещё есть живые.
В кабинете начальника тень от абажура делила его лицо пополам. Документы на столе были запечатаны сургучом с гербом.
— Костин, — начал он, не поднимая глаз, — поступил приказ. Вы входите в состав специальной группы. Операция «Тайга-7». Сведения строго секретны.
Я кивнул. Подписал бумаги. В этот момент внутри что-то сжалось, как будто предупреждая: назад пути не будет.
Инструктаж был коротким. В сибирской тайге, в глубине запретной зоны, исчезла экспедиция. Следов почти нет, но есть радиограммы, прерывающиеся, с искажёнными словами, будто кто-то вмешивался в эфир. Задача — найти пропавших, изъять некие артефакты и обеспечить полную секретность.
— Там, — сказал начальник, — нет дороги. Только лес. И вы туда войдёте.
В зале ожидания я впервые увидел остальных. Капитан Воронов — хмурый, с шрамом на щеке, говорил мало. Врач Анна Соловьёва — молодая, с тревожными глазами. Связист Фёдоров — сутулый, вечно возился с приёмником. Проводник Игнат — молчаливый, пахнущий дымом и травами. Я чувствовал: у каждого за плечами своя история, и ни одна из них не закончится здесь хорошо.
Мы выехали ночью, в плацкартном вагоне. Поезд стучал по рельсам, и казалось, что этот ритм подгоняет нас прочь от привычного мира. В купе Воронов молчал, только иногда поглядывал в окно. Анна перебирала аптечку, ловко пряча руки от взгляда. Фёдоров рассказывал анекдоты, но смех его звучал фальшиво. Только Игнат не проронил ни слова, уставившись в темноту за стеклом.
---
Через трое суток на рассвете поезд остановился в Красноярске. Вокзал был серым, будто выцветшим, как и лица местных жителей. Мы искали машину до лесничества, и я заметил, как старуха, услышав слово «лес», перекрестилась и торопливо ушла прочь. В лавке мужчина в ватнике шёпотом сказал:
— В ту сторону не ходят. Там не наша.
Мы обменялись взглядами. Каждый почувствовал то же самое: невидимую стену, за которой начинается что-то иное.
До лесничества добрались к вечеру. Дом стоял на опушке в сыром полумраке. Лесник, сухопарый, с бородой, встретил нас настороженно. Ужин был прост: картошка, солёные грибы, чёрный хлеб. За столом разговоры текли с трудом, словно каждый ждал, что лес вот-вот подслушает.
— Слыхали вы про проклятие? — вдруг спросил лесник, разливая чай. Его голос был глух, как гул подземного колодца.
— Про какое ещё проклятие? — Фёдоров попытался отшутиться, но даже он звучал неуверенно.
Лесник посмотрел на нас по очереди, задержав взгляд на Игнате.
— Там, за чертой, не ходят даже звери. Раньше старики говорили: «В ту тайгу не суйся, не твоя она. Кто заходит — не возвращается или возвращается не тем».
Анна сжала ложку так, что побелели костяшки пальцев. Я чувствовал, как холод подбирается к позвоночнику. Снаружи лес шептал, словно ветер приносил чужие голоса.
Воронов встал, коротко кивнул.
— Завтра на рассвете выходим.
Ночью я долго не мог уснуть. За стеной хрустели доски, казалось, кто-то осторожно ходит вокруг дома. Вдруг в самой сердцевине темноты я услышал далеко, в лесу, протяжный, не похожий на звериный, зов. Он был полон боли и какой-то чужой тоски. Я лежал, слушая, как дыхание остальных становится всё прерывистей. Тогда я впервые понял: этот лес уже зовёт нас, и никакие приказы не заставят забыть этот голос. Мы не знали, что ждёт нас за чертой. Но назад пути не было.
На рассвете мы молча собрались у опушки. Лесник, не глядя в глаза, пожелал нам не заблудиться и быстро исчез за дверью. Воздух был густой, влажный, и казалось, будто сама земля дышит под ногами. Я проверил оружие, рюкзак, карту. Всё по уставу. Но внутри уже начинало скрипеть смутное предчувствие, похожее на похмельную тревогу.
Игнат шёл первым, уверенно ступая по едва заметной тропе. За ним, тяжело дыша, двигался Фёдоров с приёмником, потом Анна и Воронов. Я замыкал цепочку, время от времени оглядываясь, словно ждал, что за нами по пятам крадётся что-то ещё.
Лес быстро закрыл нас в зелёном мешке. Запах хвои смешался с гнилью и сыростью. Уже через полчаса мне стало казаться, что назад дороги нет. Тишина была неестественной — даже птицы не пели. Только изредка что-то трещало в кустах, и мы все вздрагивали, сжимая ремни винтовок.
— Не нравится мне здесь, — бросил Воронов, не оборачиваясь. — Лес не тот.
— Словно кто-то наблюдает, — тихо ответила Анна.
Я не стал вмешиваться. Сам чувствовал взгляд — тяжёлый и липкий, будто паутина на лице.
Примерно через час Игнат вдруг остановился. Достал компас, посмотрел. На стрелке дрожала ржавая пыльца, стрелка крутилась, не находя севера.
— Я достал свой. Та же картина.
Фёдоров порылся в карманах, нашёл третий компас, проверил. Стрелка дёргалась, потом застыла между востоком и югом.
— Какого чёрта? — пробормотал он. — Магнитная буря?
Воронов нахмурился.
— Здесь нет линий электропередач. Нет даже радиовышек.
Игнат сжал губы, лицо его стало белым, как мел. Он сделал ещё шаг, затем резко остановился. Я видел, как его плечи дрожат. Он выронил палку, которую нес, бросил рюкзак, развернулся и бросился назад по тропе, не оглядываясь.
— Игнат! — крикнул я, но он не остановился.
Воронов рванул было за ним, но тут же споткнулся, выругался. Мы молча смотрели, как проводник исчезает в зелёной тени. Его шаги становились всё тише, пока не осталась только тишина.
— Нам нельзя возвращаться, — сказал Воронов. — Если он ушёл — его уже нет.
Анна стояла, сжав ремень рюкзака так крепко, что побелели костяшки пальцев. Я понимал, что её страх был не меньше моего, но она держалась.
Дальше мы шли медленно, часто останавливались, сверяясь с картой. Без компаса всё теряло смысл. Деревья срослись так плотно, что небо было видно только клочками. Иногда среди корней попадались странные пятна — чёрная маслянистая плесень, что-то вроде следов, но не от зверя.
Вдруг Воронов замер и поднял руку. Мы остановились. Перед нами на тропе, едва прикрытый папоротником, лежал олень. Точнее, то, что от него осталось. Его суставы были вывернуты, шея развернута почти полностью, глаза выклеваны, а вокруг ран не было ни одной капли крови — только сухая, липкая грязь.
— Кто мог это сделать? — тихо спросила Анна.
Фёдоров попытался рассмотреть поближе, но я положил ему руку на плечо.
— Не трогай.
Воронов склонился, внимательно осмотрел тушу, лицо его стало ещё мрачнее.
— Ни один зверь так не ломает. Ни волк, ни медведь.
Мы обошли мёртвого оленя стороной. Я чувствовал, как дрожь поднимается по спине, будто кто-то тянет за невидимую нить. После этого разговоры прекратились совсем. Только Фёдоров то и дело оглядывался, шепча себе под нос молитвы.
К вечеру мы нашли относительно ровную поляну для лагеря. Быстро развели костёр, расставили палатки. Воронов выставил караул, а я должен был сменить его в полночь. Фёдоров долго возился с приёмником, пытаясь поймать хоть какой-то сигнал. В эфире были только треск, непонятные щелчки, иногда что-то похожее на приглушённый плач.
— Здесь что-то мешает, — пробормотал он. — Словно кто-то специально глушит.
Анна сидела у огня, глядя в тьму.
— Ты держишься? — спросил я.
— Стараюсь, — ответила она, не отрывая взгляда от веток. — Но здесь слишком тихо. Словно лес ждёт, когда мы ошибёмся.
Я ничего не ответил. Слова казались ненужными.
Ночью, когда костёр почти догорел, я услышал шаги. Сначала мне показалось, что это Воронов меняет пост. Но шаги были странные — будто босые, неуверенные, с разной длиной. Потом послышался шёпот, едва различимый, как если бы кто-то пытался повторять наши имена, но неправильно, ломая их на слоги.
Я осторожно взял винтовку и выглянул из палатки. В темноте между стволами мелькала тень. Высокая, слишком худощавая, с длинными руками. Я замер, не в силах сделать ни шагу. Казалось, тень смотрит прямо мне в глаза. Хотя лица у неё не было. Шёпот становился всё громче, сливался с ночным ветром.
Я попытался разбудить Воронова, но он только что-то неразборчиво пробормотал и снова уснул. Фёдоров ворочался в палатке, Анна дрожала, натянув одеяло до подбородка. Вдруг тень исчезла, и всё стихло. Сердце колотилось как бешеное.
Под утро мы обнаружили, что одного из солдат, младшего сержанта Никитина, нет. Его палатка была пуста, вещи разбросаны, как будто он ушёл в спешке. Мы бросились искать, звали, прочёсывали кусты, но лес глотал звук, не возвращая ни эха, ни ответа.
Нашли его только ближе к рассвету. Он сидел на корнях огромной ели, спиной к нам. Взгляд в пустоту. Лицо было серым, губы дрожали.
— Никитин! — крикнул Воронов, подбежал, тряхнул за плечо.
Тот не реагировал, только смотрел сквозь нас, будто мы были призраками. Анна подбежала, проверила пульс, осмотрела зрачки. Всё было в порядке, только Никитин не узнавал никого и не мог связно говорить. На все вопросы он только повторял:
— Тихо… Не будите… Оно смотрит…
Мы вернулись в лагерь, каждый со своими мыслями. Я чувствовал, что ночь разделила нашу жизнь на «до» и «после». Лес не хотел отпускать нас, и теперь мы были здесь чужими. Даже друг другу.
В тот день я впервые задумался: возможно, мы уже пересекли ту невидимую черту, за которой возвращение становится невозможным.
Мы двинулись дальше в лес, оставив за спиной место, где Никитин сидел, будто вымерший изнутри. Его мы несли попеременно. Он почти не шевелился, не говорил, только изредка дергал головой, будто ловил невидимый звук. Ночь оставила на всех отпечаток. Даже Воронов теперь шёл молча, сжав зубы. А Фёдоров стал бледен и будто осунулся.
Лес менялся. Деревья были выше, ветви гуще, а воздух тяжелее — впору было дышать через силу. Трава под ногами местами была сбита, словно недавно здесь кто-то проходил, но следы не походили ни на звериные, ни на человеческие. Время от времени попадались странные пятна на мху — тёмные, как засохшая кровь, окружённые гнилыми шишками.
Днём мы наткнулись на первый шалаш. Он стоял в стороне от тропы, сплетённый из веток, травы и коры. Снаружи выглядел как обычное укрытие охотника, только слишком аккуратный, почти ритуальный, будто создан не для защиты, а для чего-то иного.
Я подошёл ближе, осторожно раздвинул ветки прикладом винтовки. Внутри, на подстилке из высохшей травы, лежали связки костей. Кости были мелкие, перемешанные — я не мог различить, чьи они. Но хуже всего были жгуты человеческих волос, которыми обматывали каждую связку. Волосы тускло блестели, местами были слипшиеся, и я почувствовал, как холод пробежал по спине.
— Кто-то играет с мёртвыми, — прошептал Фёдоров, глядя в шалаш.
Воронов оттолкнул его.
— Не трогать. Ничего не трогать.
Анна стояла чуть поодаль, закрыв рот рукой. Я заметил, как её плечи мелко дрожат.
— Это не может быть работой человека, — сказала она сдавленно. — Даже шаманы так не делают.
Мы нашли ещё два подобных шалаша в радиусе пары сотен метров. В каждом — связки костей и волосы. Иногда к ним были привязаны куски ткани, обрывки старых лент, бусы из высохших ягод. Становилось всё страшнее. Казалось, что лес сам дышит этой мерзостью, напитывает её корнями.
Вдоль тропы на гладкой берёзе я заметил нечто ещё более жуткое — руны, выцарапанные на коре ногтями. Они были свежие, кора ещё не успела потемнеть. Я провёл по ним пальцем. Под ногтями осталась чёрная стружка. Руны напоминали старославянские знаки, но были иные, перекрученные, как будто их писали в безумии.
— Кто это делал? — спросила Анна.
— Может быть, кто-то из пропавшей экспедиции? — ответил Воронов, но даже он звучал неуверенно.
Фёдоров достал рацию и попытался настроиться на волну штаба. В динамике только завывал ветер, перемежаясь треском. Иногда слышались обрывки слов, будто кто-то шептал на другом конце, но разобрать было невозможно. В какой-то момент в эфире раздался резкий скрип, похожий на крик, и Фёдоров выронил рацию.
— Всё? — спросил я.
— Больше связи нет. Только шум.
Я попытался позвать лесника по портативному приёмнику, но в ответ — только густой, липкий вой, будто кто-то водил пальцем по стеклу.
Вечером мы разбили лагерь у ручья, где вода казалась тёмной и вязкой, несмотря на прозрачность. Костёр почти не давал света. Казалось, что тьма вокруг его глушит, как мокрая одежда.
Никитин лежал у огня, глаза его были открыты, но взгляд — стеклянный, без сознания. Ночь наступила быстро. Где-то далеко выл волк, но потом звук перешёл в нечто иное — глубокое, с эхом, будто кто-то смеётся сквозь зубы.
Я дежурил с Фёдоровым, когда за кустами послышался треск. Фёдоров напрягся, схватил винтовку.
— Слышал? — прошептал он.
Я кивнул, медленно встал, стараясь не шуметь. Фонарь выхватил из тьмы только стволы деревьев, мелькание ветвей. Вдруг в самом центре светового круга возникла тень. Огромная, человекоподобная, но непропорциональная. Руки были слишком длинные, ноги тонкие, а вместо лица — две точки, из которых лился тусклый жёлтый свет.
Фёдоров с криком выстрелил. Тень метнулась в сторону, не издав ни звука. Свет фонаря выхватил на коре свежие царапины, словно кто-то изо всех сил дрался, пытаясь вырваться наружу.
— Это не зверь, — выдохнул Фёдоров. — Я видел его глаза…
Я чувствовал, как страх сдавливает горло, не давая говорить. Воронов выскочил из палатки, схватил меня за плечо.
— Что случилось?
— Оно было здесь, — прошептал Фёдоров. — Глаза светятся, как у кошки, только… только это был не зверь.
Анна дрожала, прижимая к груди аптечку. Никитин вдруг начал стонать, выкрикивать бессмысленные слоги, пока не свалился в изнеможении.
Оставшуюся ночь мы провели, почти не смыкая глаз. Вокруг лагеря кто-то бродил. Слышались шаги, шорохи, иногда тихий плач, похожий на голос ребёнка.
Утром мы нашли Никитина на краю лагеря. Он лежал на боку, лицо его было искажено ужасом. Глаза вылезли из орбит, рот застыл в беззвучном крике. Анна попыталась его откачать, но всё было тщетно. Я стоял, глядя на его застывшее лицо, и понимал: это был не просто страх. Это было нечто, что проникло в самую суть — туда, где нет слов, только первобытный ужас.
Воронов сказал глухо:
— Мы здесь не одни.
Я знал: с каждой ночью эта тайга будет всё ближе и ближе подбираться к нам. И если мы не узнаем, что происходит, никто из нас отсюда не выйдет.
Смерть Никитина подействовала на всех не как гром среди ясного неба, а как ледяная рука, сжимающая горло. Мы молча закопали его у подножия старой ели. Даже Воронов не стал читать никаких слов. Просто вбил в землю штык и долго смотрел на свежий холмик. Я не могу объяснить, почему никто не заплакал. Слёзы будто замерзли внутри нас, уступив место немому страху.
Мы решили двигаться дальше. Воронов приказал идти плотной группой, без лишних разговоров. Лес становился всё гуще, ветви переплетались, будто старались не пустить нас глубже. Я считал шаги, чтобы не думать о том, что видели ночью.
Фёдоров шёл за мной, иногда вздрагивал, ловя взглядом тени между стволами. Анна замыкала цепочку, и мне всё чаще казалось, будто она что-то бормочет себе под нос, но разобрать слова не удавалось.
Около полудня вдруг потемнело. Небо закрыли свинцовые тучи, и повалил снег. Настоящий липкий зимний снег среди лета. Он падал на плечи, засыпал рюкзаки, таял на щеках.
Воронов попытался шутить:
— Сибирь, мать её!
Но голос у него дрожал. Я видел, как он незаметно сжимает рукоятку пистолета под полой шинели.
— Такого не бывает, — сказал Фёдоров. — Это невозможно. Летом, в июле.
Я промолчал. Снег ложился на землю, но не таял. На мху проступили белые пятна, и стало ещё холоднее. Мороз резал щёки, пальцы начали неметь. Мы ускорили шаг, стараясь согреться, но холод словно пропитывал одежду, проникал под кожу.
Лес менялся с каждым часом. Деревья сблизились так, что идти приходилось боком, пригибаясь. Ветки царапали лицо, цеплялись за волосы, будто пытались остановить. Свет исчез. Казалось, мы идём по чёрному коридору, где день и ночь неразличимы. Иногда сквозь эту тьму прорывался слабый синий отсвет, как от электрической дуги. Но никаких источников его я не видел.
Вдруг среди завывающего ветра раздался голос. Я отчётливо услышал своё имя:
— Алексей!
Будто кто-то звал меня из-за деревьев. Голос был знакомый, но не человеческий, с какой-то глухой, подземной ноткой. Я остановился, сердце ухнуло в пятки.
— Слышали? — прошептал я.
Анна остановилась, и её глаза были расширены.
— Меня только что тоже звали… голосом отца. Но мой отец умер десять лет назад.
Фёдоров скрипнул зубами.
— Это всё проклятый лес. Нам надо выбираться.
Но выбираться было некуда. Впереди — только ещё более плотная стена ветвей.
Воронов махнул рукой.
— Не останавливаться, слышите? Не отвечать на голоса. Это ловушка.
Дальше мы двигались почти на ощупь. Снег продолжал валить, из-под ног вырывался пар. Дыхание стало хриплым, тяжёлым. Лес будто сжимал нас со всех сторон. И я впервые подумал: а есть ли у этого леса конец?
Вечером мы нашли место для лагеря — крошечную полянку, где между корней валялись старые тряпки и обугленные обломки палок. Костёр с трудом разгорелся. Дрова были сырыми, искры гасли в воздухе. Фёдоров безуспешно возился с рацией. Теперь в ней раздавался только затяжной вой, похожий на завывание ветра в трубе. Иногда мне чудилось, что в этом вое слышатся слова, но когда я прислушивался, всё исчезало.
Разбив лагерь, мы начали осматривать окрестности на предмет опасности. Я заметил под корнями ели нечто странное — куклу, сплетённую из веток, с толстой ниткой вместо рта и грубо зашитыми чёрными нитками глазами. Она была мокрой, словно только что сделана, и пахло сырой землёй.
— Это зачем? — спросил Фёдоров, отступая.
Анна подошла ближе, наклонилась, посмотрела на куклу так, будто что-то узнала.
— Такие делали в деревне у моей бабки, — сказала она тихо, — но всегда с открытыми глазами. Зашивать — значит, чтобы не видела зла, или чтобы зло не видело нас.
Воронов с силой пнул куклу ботинком в костёр. Она загорелась с треском, запах гари смешался с чем-то сладким, приторным, я чуть не вырвал. Огонь вдруг затрещал, будто что-то внутри куклы лопнуло.
Вскоре Фёдоров, обследуя кусты, нашёл свёрток бумаги. Это были старинные письма, написанные неразборчивым почерком на языке, которого никто из нас не знал. Буквы были острые, с завитками, на некоторых страницах пятна, похожие на кровь. В одном из писем были нарисованы символы, похожие на те руны, что мы видели на берёзах.
Я попытался прочитать вслух, но язык будто ломался, слова не складывались. Рот немел, и я бросил письмо в костёр рядом с куклой.
Анна в это время сидела у огня, глядя в темноту. Я заметил, что она что-то шепчет, но обращается не к нам. Губы её двигались быстро, взгляд скользил по пустоте, будто она кого-то разглядывает.
— Анна, с тобой всё в порядке? — спросил Воронов.
Она не ответила, только усмехнулась уголками губ и продолжила шептать.
Фёдоров покосился на меня.
— Она так уже с полчаса. Всё к себе кого-то зовёт. Может, у неё лихорадка?
Я потрогал её лоб. Он был холоден, как лёд.
— Анна? Ты с нами?
Вдруг она повернулась ко мне, глаза её были стеклянными, голос — чужой.
— Не мешайте им. Они говорят. Они так долго ждали.
Я отшатнулся. Сердце билось где-то в горле. Воронов схватил её за плечо, но она вырвалась и села на корточки у костра, обхватив голову руками.
— Не надо, — бормотала она. — Я не хочу видеть… Я не хочу видеть…
Снег усилился. Вокруг стало совсем темно. Где-то далеко снова раздался голос. Теперь он звал по имени Фёдорова — протяжно и жалобно. Тот вцепился в мою руку побелевшими пальцами.
— Это не мой отец. Я слышал, как он умер. Это не он.
Воронов выставил караул, но никто не спал. В лагере было холодно, словно мы стояли посреди ледника. Костёр почти не грел, а в тенях между деревьями всё чаще мерещились силуэты — то ли людей, то ли зверей. Иногда казалось, что они движутся параллельно нам, лишь чуть поодаль, не приближаясь.
Ближе к утру я заметил, что Анна разговаривает с кем-то особенно настойчиво. Она повторяла одни и те же слова, как заклинания:
— Я вижу тебя. Не тронь его. Я вижу тебя.
Я положил руку ей на плечо, и в этот момент она вдруг посмотрела мне в глаза — теперь её взгляд был осмысленным, испуганным.
— Алексей, — прошептала она, — здесь есть кто-то ещё. Они не хотят, чтобы мы уходили. Они следят за нами.
Я хотел что-то ответить, но в этот момент снаружи, за пределами круга света, раздался резкий, нечеловеческий визг.