Мы все вскочили на ноги. Воронов выстрелил в темноту. Эхо ушло в глубину леса. В ответ послышался смех — длинный, тянущийся, без радости.
Снег продолжал падать, костёр почти догорел. Я смотрел на угли, пытаясь вспомнить, как выглядит обычное лето, и понимал, что мы больше не знаем, что реально, а что уже не принадлежит нашему миру. Но сдаваться никто не собирался. За этими тенями скрывалась истина, и мы были слишком глубоко, чтобы повернуть назад.
Когда снег растаял, а ночь сменилась серым рассветом, мы двинулись дальше, будто сами собой. Без обсуждений, без надежды повернуть назад. Лес был всё таким же чужим, густым, будто с каждым шагом стягивал вокруг нас петлю. Я давно перестал следить за временем. Здесь оно текло иначе, растворялось в ледяном воздухе и тяжёлом молчании.
Анна шла молча. Иногда останавливалась и вслушивалась в тишину, будто пыталась уловить невидимые голоса. Фёдоров стал раздражительным, шагал со злобой, то и дело оглядывался, сжимая в руке винтовку. Воронов держал нас в куче: ни шагу в сторону, ни слова вполголоса. После ночных криков и шёпота мы все знали: здесь любое движение может стать последним.
Днём, когда солнце едва пробивалось сквозь переплетение ветвей, мы вышли на прогалину. Там, среди бурелома и тёмной спёкшейся земли, лежали остатки лагеря. Палатки — всего три, из грубой брезентовой ткани — были разорваны, будто кто-то пытался вырваться наружу. Внутри валялись рваные спальные мешки, консервные банки, клочья одежды. Всё было разбросано, покрыто чёрной плесенью и слоем застывшей грязи.
Я подошёл к одной из палаток, осторожно раздвинул полог. Внутри на стенке остались кровавые пятна, длинные царапины, словно кто-то дрался с невидимым противником.
Воронов обошёл лагерь по кругу, потом хмуро бросил:
— Следы борьбы. Все изнутри. Значит, сами выбирались.
Фёдоров, копаясь в груде вещей, вдруг вытащил потёртый кожаный блокнот. На обложке простым карандашом было выведено: «Дневник начальника экспедиции». Он подал его мне, руки дрожали. Я сел на упавшее бревно, открыл первую страницу. Почерк был крупный, нервный, иногда строки прыгали, будто писали их в спешке. Я начал читать вслух:
«День третий. Мы слышим голоса среди ветвей. Иногда они зовут нас по именам, иногда поют. Никто не спит. Снится одно и то же: бесконечный лес, в котором нет дороги назад. Вчера ночью Селиванов ушёл. Мы слышали, как он разговаривает с кем-то. Вернулся под утро. Неузнаваемый. Всё время смотрит в одну точку. Что-то шепчет…»
Дальше почерк становился всё менее разборчивым. Описания превращались в обрывки: «Они не хотят отпускать. Ветви двигаются сами. Земля стонет ночью».
На последних страницах — пятна, похожие на засохшую кровь, и слова, написанные почти неразборчиво: «Видение сводит нас с ума. Не спать. Не смотреть в глаза».
Я почувствовал, как по спине ползёт холодок. Все молчали, слушая скрип страниц. Воронов забрал дневник, пролистал его, потом убрал за пазуху.
— Так вот что с ними стало… — тихо сказал Фёдоров. — Их лес свёл с ума.
Мы осматривали лагерь дальше. На деревьях вокруг были выжжены странные круги. В центре каждого — сгоревшие клочья ткани и костей. Пахло не только гарью, но и чем-то тухлым, прелым, будто земля под ногами была мертва.
К вечеру мы решили разбить лагерь неподалёку от руин. Я поставил палатку у корней огромной сосны, костёр еле тлел, дрова были сырыми и дым щипал глаза. Воронов выставил посты, хотя все понимали: если лес захочет, никакой караул не спасёт.
Ночью мне не спалось. Лес будто дышал, ветви ритмично покачивались, хотя ветра не было, и каждый раз, когда я закрывал глаза, слышал, как земля подо мной стонет, будто под корнями кто-то ворочается.
Вдруг раздался крик — короткий, сдавленный, будто захлебнувшийся страхом. Я выскочил из палатки и схватил винтовку. Костёр освещал только наши бледные лица, а рядом не было Фёдорова. Его спальный мешок был пуст, вещи разбросаны.
— Где он? — прошипел Воронов.
Анна стояла, прижав руки к груди, глаза у неё были пустыми.
— Я слышала, как его звали… голосом матери. Он ушёл к дереву.
Мы бросились искать. Следы Фёдорова тянулись в сторону ближайшей ели, но обрывались на границе чёрного круга, выжженного вокруг дерева. Земля там была гладкая, как стекло, и ничего живого внутри — только пепел и обугленные ветки. Ни следов, ни крови, ни даже запаха.
Я попытался войти в круг, но меня тут же отбросило назад, будто воздух сгустился в стену. Анна схватила меня за руку, зашептала:
— Не надо. Не входи. Он уже не с нами.
Воронов стиснул зубы, выругался. Никто не пытался спорить.
Ночь тянулась бесконечно. Лес шумел, ветви трещали сами по себе, иногда казалось, что деревья дышат в такт нашему страху. Земля под палатками вздрагивала, и до самого рассвета я слышал, как в глубине корней стонет кто-то невидимый.
Когда рассвело, нас осталось только трое. Мы смотрели друг на друга — усталые, осунувшиеся, почти чужие. И всё сильнее ощущалось, что назад дороги нет. Круг сомкнулся, и что бы ни ждало нас впереди — теперь мы были связаны с этим лесом навсегда.
Тогда я впервые осознал: то, что мы ищем, уже ищет нас.
В тот день я впервые ощутил настоящую безысходность. Нас осталось трое: я, Воронов и Анна. Всё, что мы называли реальностью, осталось где-то снаружи этого круга, где живые ещё помнят о времени, а земля под ногами не стонет по ночам.
Мы не говорили друг с другом почти до полудня. Каждый был занят своими страхами. Я пытался привести мысли в порядок, перебирая в голове устав, инструкции, всё, чему учили на сборах. Но ни одна строка не давала ответа: «Как выжить, если сама Земля решила тебя уничтожить?»
Воронов первым не выдержал. Он предложил выйти из круга, несмотря на недавнюю гибель Фёдорова. Его голос был хриплым, но решительным.
— Мы не скот, чтобы подыхать тут поодиночке. Надо попробовать прорваться.
Я согласился. Оставаться означало медленно сходить с ума. А в этом лесу даже собственные мысли становились врагами. Анна колебалась, но в конце концов молча кивнула.
Мы собрали рюкзаки, проверили оружие, и Воронов первым шагнул за границу выжженного круга. Он сделал всего несколько шагов, и в тот же миг воздух вокруг него будто сгустился, потемнел. Я крикнул ему, но звук поглотила тишина. Воронов замер, медленно повернулся, и я увидел, что его лицо стало серым, почти прозрачным. Он пытался идти дальше, но что-то невидимое подхватило его, как тряпичную куклу, и потащило вглубь леса.
Я бросился следом, но шагнуть за черту не смог. Меня отбросило назад, будто в грудь ударила ледяная волна. Я кричал, звал его, но всё было тщетно. Через минуту там, где был Воронов, остался только след в траве, который быстро исчез, будто его затянуло под землю.
Анна стояла рядом, дрожа. Она тоже видела всё и тоже не могла двинуться.
— Он исчез! — прошептала Анна. — Просто исчез!
Я не знал, что ей ответить. Мы вернулись в лагерь — теперь уже пустой, без света и надежды.
Вечером я увидел, как Анна ходит по кругу, что-то напевает, шепчет. Я хотел остановить её, но вдруг услышал голос за спиной. Он был тёплым, родным — голос моего отца, которого я не слышал с самого детства.
— Алексей? Сынок, вернись домой.
Я обернулся и увидел его. Он стоял между деревьями, такой, каким я помнил его в последние дни жизни, только глаза были тёмными, без зрачков. Я сделал шаг вперёд и тут же понял, что что-то не так. В глазах потемнело, сердце бешено заколотилось. Я зажмурился, стиснул зубы, и призрак исчез, оставив после себя только запах гари.
Анна тоже видела что-то своё. Она плакала, шептала имена — то ли родителей, то ли кого-то ещё. В какой-то момент она бросилась в темноту, и я еле удержал её за руку.
— Не ходи туда! — кричал я, но она смотрела сквозь меня, словно я был пустым местом.
В ту ночь мы не спали. Костёр не горел — всё, что мы подбрасывали в огонь, тут же тухло. Лес вокруг жил своей жизнью. Ветви трещали сами по себе, воздух был густой, словно из него выкачали весь кислород. Я слышал, как под землёй что-то ворочается, стонет, зовёт меня по имени.
Я начал видеть галлюцинации. Сначала мелькали лица погибших товарищей: Никитин с искажённым ртом, Фёдоров с пустыми глазами. Потом пришли образы того, чего я не знал: уродливые, вытянутые существа с руками до земли, лица которых были похожи на лица моих родных, только искажённые, будто растянутые в гримасе боли.
Анна тихо смеялась, глядя в пустоту. Иногда она разговаривала сама с собой, иногда с кем-то невидимым. Я пытался привести её в чувство, но вскоре понял: она теряет связь с этим миром.
На следующее утро Анна исчезла. Я не слышал ни звука, ни крика. Просто проснулся и понял, что её нет. Следы вели к границе круга, где земля была выжжена дочерна, и обрывались, как у Воронова. Я звал её, кричал, но никто не отвечал. Лес молчал, только где-то в глубине слышался стон, похожий на далёкий гул.
Я остался один. В какой-то момент я понял: если не двинусь с места, сойду с ума или исчезну, как остальные. Я начал осматривать лагерь, искать хоть какую-то зацепку. В одном из углов под корнями ели я заметил провал — словно кто-то или что-то вырыл там ход. Земля была рыхлой, из-под неё тянуло сыростью и холодом.
Я вспомнил дневник начальника экспедиции: «Они уходят под землю. Там кладбище. Там всё началось…»
Решение пришло внезапно. Я взял фонарь, револьвер, надел плащ и, не позволяя себе думать, что делаю, полез в этот ход. Внутри было узко и темно. Я полз, цепляясь за корни, земля сыпалась на лицо. Дышать становилось всё труднее, но страх остаться наверху был сильнее.
Метров через двадцать тоннель расширился. Я встал на ноги и осветил фонарём стены. То, что я увидел, не поддавалось объяснению. Вдоль стен лежали груды костей — человеческих и звериных, перемешанных, спаянных в хаотические кучи. Некоторые были свежие, на других висели обрывки ткани, клочья волос, даже куски бересты с выжженными рунами. Под потолком свисали пучки волос, а между костями были вставлены куклы из веток, похожие на те, что мы находили наверху. Но самым страшным были символы. Они были вырезаны прямо в глине стен — кривые круги, линии, похожие на древние письмена.
Когда я приблизил фонарь, символы начали медленно светиться зеленоватым светом, как светлячки. Свет пульсировал, будто дышал. Я сделал шаг вперёд, и вдруг мне показалось, что символы шевелятся, складываются в слова, которых я не знал, но понимал смысл: «Не твоя земля. Не твоя жизнь».
Я почувствовал, как страх затопляет меня с головой, но вместо ужаса пришло странное спокойствие. Я больше не был чужим здесь. Я был частью этого кладбища, этой темноты, этих символов. Я понял: всё, что случилось с нами, всё, что я видел, — лишь прелюдия к чему-то большему.
Я двинулся дальше по тоннелю, чувствуя, как символы за моей спиной становятся всё ярче. Где-то впереди слышался стон. Теперь он был ближе, настойчивее. Лес наверху затих, и только здесь, под землёй, я впервые почувствовал, что приближаюсь к разгадке. Я не знал, что найду дальше, но выбора у меня не было. Я спускался всё глубже, туда, где земля казалась древней, пропитанной не просто смертью, а чем-то невыразимо чужим.
Символы на стенах становились всё ярче, иногда вспыхивали, как молнии, и казалось, тоннель вокруг меня дышит, будто я попал внутрь огромного зверя. Воздух густел, пахло гнилью, сыростью и чем-то сладким, как от разлагающихся цветов. Мои шаги отдавались глухим эхом, но вскоре я понял — это уже не только мои шаги. Где-то впереди кто-то двигался, цепляясь за камни, шурша костями.
Я стиснул в руке фонарь и револьвер, но внизу оружие казалось игрушкой. В голове начинали пульсировать чужие мысли, словно кто-то пытался влезть в память, вывернуть её наизнанку. Перед глазами проносились лица погибших товарищей, детские воспоминания, искажённые кошмарами. Всё перемешивалось, как в бреду.
Вскоре тоннель расширился, и я вышел в подземную залу — огромную, как храм. Там, в центре, возвышалась груда костей, перемешанных с артефактами: деревянные идолы, связки волос, каменные плиты с рунами. Вся эта куча была словно алтарь, и над ней возвышалось нечто.
Оно было человекоподобным, но пропорции были нарушены: руки слишком длинные, спина выгнута, кожа серая, как зола. Его лицо было смутно знакомым, будто в нём угадывались черты всех, кого я знал и потерял, и одновременно ни одного из них. Его глаза светились тем же тусклым светом, что и руны на стенах.
Существо сидело на куче костей, перебирая их, как чётки, и шептало что-то на языке, которого я не мог понять, но который отзывался в голове болью. Я замер, не в силах двинуться. Вдруг существо подняло голову и посмотрело прямо на меня. В этот момент у меня в голове словно открылась дверь, и сквозь неё хлынули чужие воспоминания, страхи, боль. Я снова был ребёнком, терял мать в толпе, слышал крики умирающих солдат, видел лица погибших из нашего отряда, чувствовал холод одиночества. Существо встало, его движения были одновременно медленными и резкими, как у марионетки на рваных нитях. Оно подошло ближе, и я почувствовал, как память уходит из меня. Я забывал, кто я, зачем здесь, как меня зовут. Страх был такой силы, что хотелось умереть, лишь бы это прекратилось.
— Ты пришёл, — прошептало оно, но губы не шевелились. Слова звучали прямо в голове. — Ты принёс их с собой. Их страх. Их боль. Это пища.
Я попытался выстрелить, но рука не слушалась. Всё вокруг расплывалось, земля уходила из-под ног. Я упал на колени, отчаянно цепляясь за клочья сознания. Лица родных, крики, шепот леса — всё это было теперь здесь, внутри меня и вокруг меня.
В этот момент я увидел у подножия алтаря артефакт — старый нож с руной на лезвии, весь в засохшей крови. Он светился сквозь мрак. Я схватил его, и в тот же миг почувствовал, как что-то рвётся внутри существа. Оно отшатнулось, зашипело, глаза его вспыхнули ядовито-зелёным светом.
Я бросился на него с ножом, не думая ни о чём, кроме одного: только бы не дать ему забрать меня целиком. Существо завыло — звук этот был похож на вой тысячи голосов сразу. В них слышались и мольбы, и проклятия, и крики отчаяния.
Я вонзил нож в его грудь, и по пещере прошла дрожь, как от удара молнии. Существо вырвало нож. Кровь его была чёрной, густой. Пахло перегноем и железом. Оно попыталось схватить меня, но я ударил снова и снова, пока его пальцы не соскользнули с моей руки.
В этот момент земля под ногами затрещала, вокруг посыпались камни, а по стенам символы вспыхнули так ярко, что залу озарил слепящий свет. Я едва не потерял сознание. Казалось, тысячи голосов кричат мне в уши, просят о пощаде, смеются, шепчут забытые слова. Пещера ходила ходуном, с потолка сыпались кости и камни. Существо бросилось прочь, волоча за собой клочья тьмы. И на миг мне показалось, что я вижу в его лице черты всех тех, кто исчез до меня: Никитина, Фёдорова, Анны, даже Воронова. Их лица были искажены ужасом и чем-то ещё — тоской, которую невозможно описать.
Я стоял среди рухнувших костей, едва дыша, когда земля под ногами затрещала ещё сильнее. По тоннелям понёсся вой, такой, что у меня заложило уши и свело зубы. Лес наверху бушевал — я слышал, как он гудит, трещит, как деревья ломаются сами по себе. Всё пространство вокруг меня вибрировало от крика и страха. Я понимал: если не выберусь сейчас, то останусь здесь навсегда — как те, чьи останки лежат под ногами.
Я бросился к выходу, не оглядываясь, не думая, что может ждать впереди. Позади слышался топот. Существо не умирало — оно пыталось вернуть то, что я у него отнял. Я карабкался наверх по мокрой скользкой глине, хватаясь за корни, которые теперь сами тянулись ко мне, будто хотели остановить. Символы на стенах вспыхивали и гасли, а вой становился всё громче. Кровь стучала в висках, сознание путалось, но впереди, сквозь слёзы и грязь, я уже различал свет — выход наружу.
Я знал: это не конец. Всё только начиналось.
Я вырвался из подземелья, будто выполз из чёрного мешка, наполненного смертью и чужим кошмаром. Земля тряслась под ногами, лес наверху гудел, будто в ураган, но солнца не было — только серый, вязкий свет, как в предгрозье. Я едва держался на ногах, руки дрожали, в ушах стоял невыносимый звон, а память путалась. Лица, голоса, обрывки чужих и своих воспоминаний мелькали, как кадры сломанного фильма.
Я не помню, как долго плёлся вперёд. Лес был уже не тем. Деревья скручивались, стволы были изломаны, а трава лежала, будто выжженная. Я шёл наугад, то падая, то поднимаясь. Несколько раз мне казалось, что я слышу шаги позади — знакомый хриплый смех, шепот на неразборчивом языке, дыхание чего-то огромного и злого. Но оборачиваться не хватало сил. Я знал: если остановлюсь — не выберусь никогда.
На очередной прогалине, среди мокрых и чёрных, как дёготь, корней, я увидел фигуру. Моё сердце ухнуло. Сначала я подумал, что это очередная галлюцинация, но, подойдя ближе, узнал Анну. Она была жива, хотя и походила на призрак. Её лицо было покрыто ссадинами, одежда разорвана, волосы спутаны, а глаза — пустые, как дно колодца.
Я присел рядом, потряс её за плечо. Она вздрогнула, долго смотрела мимо меня, потом вдруг узнала.
— Алексей… ты тоже здесь?
Я кивнул, с трудом сдерживая слёзы. Анна обняла колени и зашептала:
— Я всё помню. Я не могу забыть. Они всё время рядом. Они ждут.
Я заставил себя подняться и помог ей встать. Мы шли молча, поддерживая друг друга. Каждый шаг давался с трудом. Тело болело, а разум словно плыл в ледяной воде. Иногда Анна начинала плакать или смеяться без причины. Иногда мне казалось, что я снова слышу зов из-под земли. Лес не отпускал, но сил сопротивляться уже не оставалось.
Когда мы, наконец, вышли к опушке, небо было мутным, а воздух — мёртвым и тяжёлым. Я не сразу понял, что происходит. Впереди сквозь кусты я увидел военных — люди в шинелях, с оружием, лица чужие, настороженные. Они заметили нас сразу, подняли автоматы и окружили.
— Остановиться! — скомандовал один из них, высокий и худой, с острыми скулами.
Я поднял руки, показал, что мы без оружия. Анна бессильно опустилась на землю. Нас обыскали, нашли лишь дневник, вымазанный грязью, и старый нож с руной, который я всё это время стискивал в кулаке.
— Кто вы? — спросил офицер.
И я с трудом выговорил своё имя, звание, номер операции. Он что-то быстро передал по рации, потом кивнул подчинённым. Нас посадили в грузовик, накрыли брезентом. Я слышал, как кто-то шепчет:
— Это они. Эти двое из той группы.
В дороге никто не говорил. Я сидел, уставившись в грязную стенку кузова, и чувствовал, как внутри что-то ломается. Остатки прежнего я осыпались, как сухой песок.
В Красноярске нас встретили в каком-то здании с вымытыми полами и белёными стенами. Там были люди в форме, в белых халатах, с папками в руках. Анну тут же забрали. Она не сопротивлялась, только бормотала что-то себе под нос.
Мне не дали ни минуты покоя. Вопросы, допросы, свет в лицо:
— Опишите всё, что видели.
— Где остальные?
— Какие находки у вас есть?
— Что случилось с экспедицией?
Я пытался отвечать, но каждый раз, когда в памяти всплывали те ночи, подземелья, лица погибших, меня начинало трясти. Офицер с холодным взглядом записывал каждое слово, не проявляя ни удивления, ни сочувствия.
Потом принесли бумаги — толстую стопку, в каждой строке предупреждение о неразглашении. Мне ткнули в руку ручку.
— Подписывайте. Всё, что вы видели, всё, что слышали — государственная тайна. Нарушите — и окажетесь там, где вас никто не найдёт.
Я подписал, не споря. В этот момент мне было всё равно. Я только спросил:
— Где Анна?
Офицер пожал плечами.
— Врача отправят в госпиталь для особых случаев. Не волнуйтесь, о ней позаботятся.
Потом меня обыскали, изъяли все записки. Дневник, нож с руной — всё исчезло в металлическом ящике. Мне выдали новое удостоверение, приказ о переводе в другой регион и билет на поезд. Ни прощаний, ни объяснений.
Перед отъездом меня вызвал к себе человек в гражданском. Он был седой, с сухим лицом и глазами, в которых не отражалось ни одного чувства.
— Костин, — начал он спокойно, — вы должны забыть всё, что было в тайге. Это не для вас. Не пытайтесь связаться с кем-либо из тех, кто был в группе. Не рассказывайте никому ни слова. Даже себе.
Я молча кивнул.
— И помните, — добавил он, — иногда лучше не знать, что скрывает наша Земля.
Он отпустил меня первым, даже не взглянув в спину.
Я ехал в поезде, смотрел на чужие лица, на исчезающие за окнами леса, и не чувствовал ничего. В голове было пусто. Всё, что случилось, казалось не моим, будто я читал чужой дневник, написанный на неизвестном языке. Анну я больше не видел. Иногда мне кажется, что слышу её голос в снах — тихий, убаюкивающий, как шепот ветра среди сосен.
Операцию «Тайга-7» вычеркнули из всех бумаг. Меня перевели, дали новую должность, но каждый раз, когда я проходил мимо окна и слышал, как где-то далеко скрипит снег под ногами, я вспоминал то, что случилось в сибирской тайге. И больше всего — тот взгляд, который преследует меня в темноте, когда кажется, что за тобой следят не только люди…
Прошло много лет с той ночи, когда я, младший лейтенант госбезопасности Алексей Костин, выбрался из сибирской тайги. Годы службы в новых местах текли, как мутная вода — однообразно, незаметно. Я выполнял приказы, менял города, лица и адреса, но ни разу не говорил никому о том, что случилось в операции «Тайга-7». Даже самому себе редко позволял возвращаться в те дни. Слишком опасно было прикасаться к этому пласту памяти.
Но прошлое — упрямая вещь. Оно не умирает, не зарывается навсегда, а ждёт удобного случая, чтобы напомнить о себе. Сначала это были сны — короткие, рваные, будто из чужой жизни. Мне снились голоса. Сперва неразборчивые, потом всё явственнее. Иногда я видел себя в той же тайге, среди ночного леса, где деревья шевелятся сами по себе, а вдалеке мерцают жёлтые огни. Иногда я слышал, как кто-то зовёт меня по имени. Голос этот был то женским, то детским, то принадлежал самому мне.
Первые годы я гнал эти видения прочь, списывал на усталость, на последствия контузии, на жизнь в постоянном напряжении. Но кошмары не исчезали. Наоборот — они становились всё длиннее, всё реальнее. Я просыпался среди ночи с криком, сжимая кулаки, чувствуя, будто в комнате кто-то есть, будто кто-то смотрит на меня из-за спины. Иногда я вскакивал, хватался за пистолет, но рядом были лишь стены, шкаф, тёмное окно.
Вскоре появились странные симптомы. Сначала я заметил, что на коже — на плечах, на боках, на шее — проступают тонкие белые линии. Я думал, что это шрамы или следы от ремня, но линии складывались в нечто похожее на руны, на те самые символы, что мы находили на деревьях и на стенах подземелья. С каждым месяцем знаки становились отчётливее. Иногда они зудели, иногда будто горели, как от ожога.
Я пытался показать их врачу, но тот только отмахнулся: «Нервное. Перенапряжение».
В особенно тяжёлые ночи, когда я не мог заснуть, я садился за стол и начинал писать — коротко, сумбурно, как будто боялся забыть детали. Я записывал всё: как исчезали люди, как мы нашли лагерь, как в подземелье светились руны, как лес дышал и стонал в темноте. Иногда в этих записях я замечал слова и фразы, которых не помнил, будто писал их не я. Они были на непонятном языке, похожем на те рунические знаки. Почерк становился чужим. Буквы ломались, слова выходили корявыми, будто кто-то вёл мою руку.
Однажды ночью я проснулся от ощущения, что кто-то стоит у изголовья кровати. Комната была темна, но я отчётливо слышал дыхание — тяжёлое и влажное, как в подземном ходе. Я хотел вскочить, но не мог пошевелиться. Тело словно парализовало. В этот момент в ушах прозвучал голос:
— Вернись! Лес ждёт.
Я не знаю, сколько длилось это оцепенение. Когда я пришёл в себя, на руках у меня остались свежие царапины, а на стене — тень, похожая на вытянутую фигуру с длинными руками.
Я стал бояться собственного отражения. Иногда в зеркале за моей спиной мелькало что-то тёмное, чужое. Я начал закрывать все окна, задвигать шторы, но лес находил меня даже здесь, в каменных коробках города.
Я пытался узнать, что стало с Анной, но все архивы были закрыты, а те немногие, кто помнил о той операции, делали вид, что не узнают меня. Пару раз на улице я встречал людей, которые смотрели слишком пристально, слишком внимательно, а потом исчезали в толпе.
Время шло, но страх не утихал. Я начал замечать, что забываю простые вещи — имена, даты, лица. Иногда мне казалось, что это существо, питающееся памятью, не погибло там, в тайге, а проникло в меня. Сам я чувствовал его присутствие — в тёмных углах, в тени за дверью, в треске веток за окном.
Недавно, разбирая старые бумаги, я наткнулся на свои дневники. Страницы были исписаны, некоторые заляпаны кровью или грязью. На одной из последних я увидел руны — свежие, будто только что выцарапанные ногтём. А рядом надпись, которой я не помнил: «Я жду. Лес не забыл. Скоро снова встретимся».
Иногда мне кажется, что лес зовёт меня назад. В снах я снова и снова вижу опушку, изломанные деревья, воронку тьмы среди стволов. Я слышу вой тысяч голосов и знаю: если однажды открою глаза и увижу за окном не город, а глухую сибирскую чащу — это будет мой последний рассвет.
Так и живу — между памятью и страхом, между светом и тенью. Я не знаю, что было на самом деле, а что мне только почудилось. Но одно знаю точно: тайга не отпустила меня и не отпустит. И если вы читаете эти строки, знайте — её тайна всё ещё жива. Лес ждёт своих гостей.