Квартира блестела. Каждая поверхность, от полированного стола в гостиной до хромированной ручки холодильника на кухне, сияла стерильным, бездушным блеском. Воздух был густ от запаха химической лимонной свежести и томящегося в духовке мяса. Идеальная картинка для идеального вечера.
Сергей, в свежей рубашке с закатанными до локтей рукавами, поправлял вазу с белыми лилиями на столе. Его движения были точными, выверенными. Он мысленно прокручивал список: закуски расставлены, вино отстоялось при нужной температуре, в салатах ни грамма лишнего майонеза. Все должно быть безупречно. Особенно сегодня, когда в гости должна была пожаловать его сестра Катерина с мужем, Игорем. Игорь был человеком с положением, из тех, кто замечает каждую пылинку на полке, и Сергей был намерен произвести впечатление безукоризненного хозяина, главы безупречной семьи.
Его взгляд, скользя по безупречному интерьеру, наткнулся на единственное несовершенство в этой картине. На диване, подложив под голову декоративную подушку, спала его жена Анна.
Она лежала в той же одежде, в которой вернулась днем с работы – простые темные брюки и слегка помятая блузка. Ее лицо, обычно оживленное доброй улыбкой, сейчас было бледным и усталым, с темными полукругами под закрытыми глазами. Рядом на полу, почти незаметно, стояла чашка из-под чая. И рядом с ней, на светлом льняном чехле дивана, цвело маленькое, но отчетливое коричневое пятно.
В Сергее что-то ёкнуло. Не жалость, не беспокойство. Горячая, стремительная волна раздражения поднялась от самого живота. Опять. Она опять заснула, где попало. Опять не донесла чашку. Опять испортила вещь. Этот диван, идеально вписывавшийся в гостиную, был его личной победой, тщательно выбранным акцентом. И вот это пятно. Это пятно было как плевок на всю его идеальную систему.
Он шагнул к дивану, намереваясь резко разбудить ее, но замер. Из спальни донесся тихий звук будильника на ее телефоне – она, видимо, пыталась вздремнуть полчасика перед приходом гостей. Сергей медленно выдохнул. Его взгляд перебегал с пятна на безмятежное, уставшее лицо жены, и обратно на пятно. И в этот момент в его голове созрела мысль. Холодная, расчетливая.
Он не стал будить ее. Не стал стирать пятно. Он аккуратно подвинул чашку ногой, чтобы она была виднее. Пусть проспит. Пусть проснется сама, когда придут гости. И пусть увидит это пятно при всех. Может быть, хоть тогда до нее дойдет. Нужен урок, наглядный и публичный. Чтобы раз и навсегда запомнила, что в его доме должен быть порядок. Его порядок.
Сергей развернулся и направился на кухню, чтобы проверить запеканку. Он уже представлял себе, как будет качать головой с добродушным сожалением, говоря: «Ох, уж эта моя Анечка, вечный тюфячок», — и как гости одобрительно посмеются, а она, краснея, будет смущенно оттирать пятно. Это научит ее собранности.
Раздался резкий, настойчивый звонок в дверь. Гости.
Сергей бросил последний взгляд на спящую Анну и на роковое пятно. Урок начинался. Он поправил рубашку, на лице его расплылась широкая, гостеприимная улыбка, и он направился открывать дверь.
«Катя, Игорь, заходите! Рад вас видеть! Все готово, проходите в гостиную», — его голос звучал тепло и радушно.
В прихожей раздавались возгласы приветствия, шуршание пакетов с подарками, звуки снимаемой обуви. Шаги приближались к гостиной.
Анна на диване пошевелилась и тихо, жалобно всхлипнула во сне.
Гостиная наполнилась движением и голосами. Катерина, сестра Сергея, вошла первой. Она была одета с той подчеркнутой, слегка вычурной элегантностью, которая выдавала постоянное желание произвести впечатление. Ее взгляд, быстрый и оценивающий, сразу же скользнул по комнате, задерживаясь на деталях. Игорь, ее муж, солидный мужчина в дорогой, но неудобно сидящей на нем рубашке, последовал за ней с видом человека, снисходящего до визита.
— Серёж, ну ты как всегда на высоте, — слащаво протянула Катерина, позволяя себе поцелуй в щеку. — Чистота, как в операционной. Чувствуется мужская рука.
Игорь молча кивнул, пожимая руку Сергею. Его взгляд уже искал бар или хотя бы намек на то, куда можно поставить принесенную бутылку дорогого коньяка.
Именно в этот момент их внимание привлекло движение на диване. Анна, разбуженная голосами, медленно приподнялась, протирая глаза. Она выглядела совершенно потерянной, словно не понимала, где находится и который час. Ее взгляд был затуманен глубоким сном, волосы сбились на одну сторону. Она смущенно попыталась их поправить, и ее ладонь наткнулась на слегка влажное, прохладное пятно на чехле дивана.
Она замерла. Сон как рукой сняло. Взгляд метнулся от пятна к пустой чашке на полу, потом к группе гостей, смотревших на нее, и, наконец, к лицу мужа. На лице Сергея играла странная, натянутая улыбка — смесь притворной неловкости и явного ожидания.
— Ой, Анечка, прости, мы тебя разбудили? — Катерина сделала шаг вперед, и в ее голосе зазвенела фальшивая нота сочувствия. — Устала, бедная? Видно, что на работе задержалась.
Анна пыталась собраться. Она встала, спотыкаясь, и инстинктивно прикрыла пятно на диване подушкой, которую только что держала в руках.
— Да я… я просто прилегла на минутку. Извините, что встретила вас вот так, — ее голос звучал сипло от сна, и она сглотнула, пытаясь прочистить горло.
Сергей подошел к центру комнаты, к дивану. Его движение было театральным, притягивающим все взгляды.
— Ничего, ничего, дорогая, — сказал он громко, так, чтобы слышали все. — Ты же у нас вечный трудяга. Вечно на двух работах пропадаешь, вот и валишься с ног. Только вот аккуратности тебе, конечно, не хватает.
Он наклонился и поднял с пола пустую чашку, демонстративно покрутил ее в руках.
— Смотри-ка, чашечку забыла. И не просто забыла, — он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание всех присутствующих. Затем, не спеша, отодвинул подушку, которой Анна пыталась прикрыть происшествие. Коричневое пятно на светлой ткани предстало перед всеми во всей своей очевидной «прелести».
В комнате наступила тишина. Игорь сдержанно кашлянул, отводя глаза. Катерина прикрыла рот рукой, но в ее глазах не было сочувствия — лишь живой, неподдельный интерес и едва сдерживаемая усмешка.
Анна стояла как вкопанная. Она чувствовала, как жар от стыда медленно поднимается от шеи к лицу, заливая щеки густым, болезненным румянцем. Ее руки похолодели.
— Сергей… — тихо, почти умоляюще прошептала она. — Я… я сейчас все уберу.
— Да я знаю, что уберешь, — перебил ее Сергей, его голос звучал уже без теплоты, с металлической ноткой. — Ты всегда убираешь. Потом. А я специально не стал стирать. Решил, что надо тебе, наконец, наглядный урок устроить. Чтобы при свидетелях. Чтобы поняла, как это некрасиво — не ценить вещи, которые другим в доме дороги. Диван-то новый, я его полгода выбирал.
Он говорил, обращаясь якобы к ней, но на самом деле — к Катерине и Игорю. Ища их одобрения, их понимания. И он его получил.
— Ой, Серёж, не будь таким строгим, — снова вступила Катерина, и в ее тоне сквозило сладкое, ядовитое снисхождение. — У всех бывает. Я, например, после работы вообще как зомби, мне муж даже кофе на кухне делать запрещает — боюсь, что спалю весь дом. Приходится нанимать уборщицу, чтобы хоть какой-то порядок поддерживать. Иначе — катастрофа.
Она бросила взгляд на Игоря, и тот кивнул, наливая себе коньяк в найденный бокал.
— Да, содержать дом в порядке — это труд. Не всем он дается, — буркнул Игорь, делая глоток.
Анна слушала это, и ей казалось, что пол уходит из-под ног. Эти слова, этот взгляд сестры мужа, эта поза Сергея — победителя, преподающего урок нерадивой ученице… Все сплелось в тугой, удушающий ком в горле. Глаза ее наполнились предательской влагой. Она изо всех сил старалась сдержаться, сжать веки, чтобы слезы не покатились. Но одна, горячая и соленая, все же выскользнула и прокатилась по пылающей щеке.
— Простите, — выдохнула она, почти не разбирая слов. — Мне надо… на кухню. Доготовить…
Не дожидаясь ответа, она резко развернулась и почти выбежала из гостиной, оставив за собой гробовую тишину, пятно на диване и троих людей, которые в эту секунду казались ей чужими и безжалостными судьями.
На кухне пахло горелым. Анна в полумраке, не включая света, прислонилась спиной к холодной двеце холодильника и зажмурилась. В ушах стоял звон, а в висках пульсировала та самая унизительная тишина, что осталась в гостиной следом за ней. Слезы текли по ее лицу уже не от стыда, а от ярости. Немой, всесокрушающей ярости, которую она копила годами. Годами терпеливых улыбок, молчаливых согласий, приглушенных вздохов. За все его замечания о неправильно расставленных тарелках, за все его вздохи о «вечном беспорядке» в ее швейном уголке, за эту бесконечную, изматывающую погоню за его призрачным идеалом, которого невозможно было достичь.
Она провела руками по лицу, смахивая влагу, и глубоко, с дрожью, вдохнула. Потом еще раз. Ее взгляд упал на стол, где стоял старый, эмалированный чайник, уже наполненный водой для вечернего чая. Она взяла его в руки. Металл был прохладным и твердым. Тяжелым. В этой тяжести была странная опора.
Из гостиной донесся сдавленный смех Катерины и бархатистый, довольный голос Сергея, что-то рассказывавшего. Они уже забыли о ней. Перешли к следующему блюду своего спектакля — обсуждению ее несовершенств за ее же спиной. Этот звук стал последней каплей. Что-то внутри Анны щелкнуло и застыло. Не стало ни страха, ни неуверенности. Только холодная, кристальная ясность.
Она медленно выпрямилась, поставила чайник на включенную конфорку и ждала, глядя, как со дна начинают подниматься первые пузырьки. Она не плакала больше. Она просто ждала, пока вода закипит, слушая, как за стеной ее жизнь окончательно превращается в фарс.
Через несколько минут, держа в руках горячий, полный до краев чайник, она широко распахнула дверь на кухню и твердыми шагами вернулась в гостиную.
Разговор моментально оборвался. Все трое обернулись на нее. Сергей, полулежавший в кресле с бокалом вина, поднял брови в немом вопросе. Катерина, сидевшая на краю того самого дивана, тут же перевела взгляд на чайник, потом на лицо Анны, и ее ухмылка медленно сползла с лица. Что-то в позе, во взгляде невестки было непривычным, чужим.
— Аня, ну наконец-то, — начал было Сергей, пытаясь вернуть ситуацию в привычное русло легкой иронии. — Мы уж думали, ты там с закусками… — но он замолчал, встретившись с ее взглядом.
Анна не смотрела на него с мольбой или раздражением. Она смотрела сквозь него. Ее глаза были сухими и очень спокойными. Она поставила чайник с глухим стуком на стеклянную столешницу журнального столика, прямо перед диваном.
— Сергей, — ее голос прозвучал тихо, но так отчетливо, что Игорь невольно отодвинулся. — Прежде чем учить меня беречь вещи, прежде чем устраивать мне эти… показательные уроки о бережливости, — она сделала микроскопическую паузу, и в этой паузе повисла вся тяжесть ее слов, — тебе стоит спросить у своей сестры. Как она и твой отец все эти годы «берегли» твою мать. И ее память.
В комнате стало так тихо, что был слышен едва уловимый шипящий звук от горячего чайника. Катерина резко вскинула голову, ее лицо побелело, как мел.
— Что?.. Что ты несешь? — вырвалось у Сергея. Он медленно поднялся с кресла, его самодовольство мгновенно испарилось, сменившись растерянностью и зарождающейся злостью. — Какое отношение это имеет…
— И пока ты будешь это выяснять, — Анна перебила его, ее голос набирал силу, оставаясь при этом ледяным и ровным, — спроси у нее, дорогой, почему последние пять лет именно я, твоя неряха-жена, исправно перевожу по десять тысяч рублей в месяц на карточку той самой «социальной работницы», которую они наняли для вашего папочки после смерти мамы.
Эффект был подобен взрыву. Игорь поперхнулся коньяком. Катерина вскочила с дивана, ее руки задрожали.
— Она врет! — пронзительно, почти визгливо крикнула Катерина, указывая на Анну дрожащим пальцем. — Сергей, она с ума сошла от злости! Она просто выдумывает!
Но Сергей уже не слушал сестру. Он смотрел на жену. В ее глазах не было ни капли лжи. Была только усталая, горькая правда, которая копилась все эти годы и теперь, наконец, вырвалась наружу.
Анна выдержала его взгляд.
— Гости, простите, но мое присутствие здесь больше неуместно, — сказала она, и в ее тоне звучало не извинение, а констатация факта. — Ужин в духовке. Сергей, поговори со своей сестрой. Выясни, наконец, кто в этой семье что и кого на самом деле пачкает.
Она обвела взглядом всех троих: бледную, трясущуюся Катерину, растерянного Игоря и Сергея, в глазах которого бушевала настоящая буря из непонимания, гнева и первого, холодного укола стыда. Затем она развернулась и ушла. На этот раз не побежала, не сбежала. Просто ушла. Твердыми, мерными шагами. Дверь в прихожую закрылась за ней с мягким, но окончательным щелчком.
В гостиной остались только тяжелое молчание, шипение чайника, пятно на диване и вопрос, висящий в воздухе, такой же густой и горький, как запах горелого из кухни.
Щелчок закрывшейся входной двери прозвучал как выстрел. Он разорвал гнетущее молчание, но не принес облегчения. В гостиной повисла густая, липкая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, шумным дыханием Катерины да тихим шипением чайника, который Анна поставила на стекло.
Сергей стоял посреди комнаты, отвернувшись от двери, и медленно, очень медленно поворачивался к сестре. Его лицо было бледным, черты заострились, а в глазах, еще секунду назад полных самодовольства, теперь бушевала смесь непонимания и нарастающей, холодной ярости. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног. Все его аккуратно выстроенное мироустройство — где он мудрый судья, а Анна — провинившийся ребенок — дало трещину и рухнуло в одно мгновение.
— Что… — его голос сорвался, он с силой сглотнул, заставив себя говорить четко. — Что она имела в виду, Катя? Какие десять тысяч? Какая «социальная работница»?
Катерина не смотрела на него. Она уставилась в одну точку на ковре, обхватив себя за плечи, как будто ей было холодно. Ее пальцы впивались в дорогую ткань блузки.
— Она врет, — прошептала она, но в этом шепоте не было ни капли убедительности, только панический страх. — Злится, вот и несет чушь. Ты же видел, как она себя вела!
— Я видел, как ты побледнела, будто тебя призрак увидела! — резко, почти крикнул Сергей, сделав шаг к ней. Игорь, сидевший в кресле, замер, не решаясь вмешаться. — «Берегла память мамы». Что это значит, Катерина? Говори. Немедленно.
— Не надо на меня кричать! — вспыхнула она, подняв на брата лихорадочно блестящие глаза. — У тебя жена истеричка, которая пятна на мебели оставляет, а ты мне тут сцены устраиваешь!
Сергей внезапно стал очень спокоен. Это была та опасная, ледяная calm, которая хуже любой ярости. Он подошел к дивану, к тому самому пятну, и положил на него ладонь.
— Вот это пятно, — сказал он тихо, — это чай. Его можно отстирать. А вот то, что сейчас вылетело из Анны, Катя, это не чай. Это что-то настоящее. И это не отстирывается. Я задаю тебе вопрос в последний раз. Что она имела в виду? Иначе я сажусь в машину и еду к отцу. Прямо сейчас. И мы все выясним на месте.
Угроза подействовала. Катерина вся съежилась. Еще секунда — и она разразилась рыданиями. Но это были не слезы раскаяния, а слезы загнанного в угол, разъяренного зверька, чью хитрую игру раскрыли.
— Ну что ты пристал?! Что ты пристал, как банный лист! — всхлипывала она, вытирая лицо тыльной стороной ладони, размазывая тушь. — Ну была ситуация! Папа же один остался! Ему же помощь нужна была!
— Какую помощь? У него пенсия хорошая, дача, машина. Он всегда был самостоятельным, — Сергей не отступал.
— Не помощь по хозяйству, болван! — выкрикнула Катерина, теряя над собой контроль. — Ему… ему женщина потребовалась! Понимаешь? Через полгода после маминых похорон! Я заехала на дачу, а там… там уже она, эта Светка, тапочки его в прихожей перекладывает!
Сергей остолбенел. Эта информация ударила его под дых, отвлекая от главного.
— Отец? Женщина?.. То есть, у него… любовница?
— Не любовница! — закричала Катерина. — Так, подобрал кого-то с окраины! Моложе его на двадцать лет! Ну представь, что будет, если он ее в город привезет? Если он на ней женится? Все сразу начнут говорить: «Смотри, Петр Иванович-то как скоро жену забыл!» А потом — бац, и завещание перепишет! А наша доля? Моя и твоя? Наследство мамино? Он же влюбленный, он на все готов!
Она говорила стремительно, сбивчиво, и картина начала проясняться. Сергей слушал, и ему становилось физически плохо.
— И что? Что вы сделали?
— Что сделали? Защитили его! И себя! — Катя выпрямилась, в ее голосе прозвучали нотки оправдания. — Мы ему все объяснили. Что свет не готов его понять. Что репутация. Что память мамы. Уговорили. Он согласился не афишировать. Но и расставаться не захотел. Вот и придумали… Ну, ты же в курсе, он уважаемый человек, ветеран предприятия. Ему полагалась по льготе социальная помощь, сиделка. Мы эту Светлану… ну, оформили как бы как такую сиделку. Для галочки. Чтобы у людей вопросов не было. Просто женщина, которая приходит убраться, покушать приготовить.
Сергей молчал, переваривая этот цинизм. Его отец, которого он уважал, прятал свою любовь, как что-то постыдное, по инициативе собственной дочери.
— И при чем здесь Анна? — спросил он уже совсем глухо. — Какие десять тысяч?
Катерина отвела взгляд, снова сникнув.
— Ну… деньги же нужны были. На жизнь ей, этой Светке. Папа часть от пенсии отдавал, но не все. Чтобы не бросалось в глаза в его расходах. Нужен был… ну, такой чистый канал. Человек, который будет получать от нас деньги и передавать ей. Без прямой связи. Чтобы, если что, все вопросы к нему. Я не могла сама — вдруг Игорь увидит перевод или еще что. Ты бы никогда не согласился, я знала. А Аня… — она пожала плечами, — Аня тогда в деньгах очень нуждалась. Ее мать болела, лекарства дорогие. Мы ей предложили. Она будет получать от меня перевод, десять тысяч, и тут же, в тот же день, переводить их на карту Светланы. За простую операцию — пятьсот евро в месяц на свои нужды. Она согласилась. Ну и молчала все эти годы. А сейчас, видно, злость взяла верх, и решила тебе гадость сделать, все вывалить!
Катерина произнесла последнюю фразу с новой силой, пытаясь переложить вину на Анну. Но Сергей уже не слышал этого. Он слышал только одно: его жена, которую он только что публично унизил за неумение «беречь вещи», пять лет молча, в тайне от него, участвовала в этой грязной, лицемерной схеме. Брала деньги у сестры, чтобы покрывать тайну их отца. И все это время терпела его, Сергея, с его мелочными придирками к порядку.
Он отвернулся и подошел к окну, глядя в темноту, где скрылись фары уехавшей, наверное, Анны. В его голове стоял оглушительный гул.
— Она не для того это сделала, чтобы мне гадость сделать, — произнес он наконец, почти про себя. — Она это сделала, потому что я… потому что мы с тобой сегодня перешли все границы.
Он обернулся к сестре. В его взгляде не осталось ни братских чувств, ни снисхождения. Только отвращение и усталость.
— Вы заставили мою жену быть вашей подставной фигурой. Вашим финансовым призраком. И все ради чего? Ради денег? Ради репутации? — Он покачал головой. — Уезжайте, Катя. Игорь, увезите ее, пожалуйста. Мне нужно… мне нужно все это осмыслить.
Катерина что-то еще попыталась сказать, запротестовать, но Игорь, наконец нашедший в себе силы, решительно взял ее за локоть и почти потащил к прихожей. Через минуту раздался звук захлопнувшейся двери.
Сергей остался один в безупречно чистой, тихой квартире. Пахло горелым из кухни и дорогим коньяком. А на светлом диване, как обвинительный акт, темнело одно-единственное, маленькое пятно.
Машина мчалась по темному загородному шоссе, разрезая светом фар плотную завесу ночи. Сергей почти не помнил, как оказался за рулем. В ушах все еще стоял визгливый голос сестры, а перед глазами — бледное, искаженное стыдом лицо Анны и это злополучное пятно на диване. Но теперь эти образы обрели новый, страшный контекст.
Он ехал на дачу к отцу, туда, где прошло его детство, где все казалось простым и ясным: сильный, уважаемый отец, добрая, вечно хлопочущая по хозяйству мать. Где не было места таким подлым схемам и таким горьким тайнам. Или было? Он ловил себя на мысли, что не знает своего отца, настоящего. Он знал отца-ветерана, отца-добытчика, строгого, но справедливого. Отца-вдовца, молчаливо скорбящего о жене. Но отца-мужчину, способного на новое чувство? Этого человека он не знал вовсе.
Дачный поселок спал. Домик отца, аккуратный, с резными наличниками, выделялся темным силуэтом на фоне звездного неба, но в одном окне горел свет — в гостиной. Сергей заглушил двигатель и несколько минут сидел в тишине, собираясь с духом. Что он скажет? С чего начнет? «Пап, правда ли, что твоя сиделка — это твоя любовница, а моя жена — твой финансовый посредник?» Звучало как бред.
Он вышел из машины и твердо постучал в дверь. Внутри послышались шаги, неспешные, мягкие.
Дверь открылась. На пороге стояла женщина. Не та вульгарная, с подведенными глазами «авантюристка», которую нарисовало его воображение после слов Кати. Перед ним была женщина лет сорока пяти, может, чуть больше. Просто одетая — темные брюки, теплый свитер. Лицо без яркой косметики, с четкими, немного усталыми чертами и спокойными, внимательными глазами. Она смотрела на него без испуга, без подобострастия, с тихим вопросом.
— Сергей? — спросила она, и голос у нее был низкий, мягкий. — Проходите. Петр Иванович еще не спит.
Он молча кивнул и переступил порог. В доме пахло яблоками, печеным картофелем и чем-то домашним, уютным. Никакой затхлости, никакого запустения, которыми часто веет от жилищ одиноких стариков. В гостиной, в кресле у телевизора, тихо транслировавшего какую-то старую комедию, сидел его отец. Петр Иванович выглядел… хорошо. Не постаревшим и беспомощным, а просто пожившим. Спокойным. Он вязал что-то из толстой серой шерсти, и руки его двигались медленно, но уверенно.
— Сын? — отец оторвался от вязания, и в его глазах мелькнуло удивление, а затем легкая тревога. — Что случилось? Так поздно. Анна с тобой?
— Анна… не с тобой, — с трудом выговорил Сергей, его взгляд перебегал с отца на женщину, которая молча встала рядом с креслом, положив руку на его спинку. Защитный, интимный жест. — У нас… произошел разговор. С Катей. И с Аней.
Лицо Петра Ивановича изменилось. Тревога сменилась глубокой, взрослой усталостью, будто он знал, что этот день когда-нибудь настанет.
— Садись, Сережа, — тихо сказал отец, откладывая вязание. — Светлана, может, чаю?
— Не надо, — почти резко сказал Сергей, но затем, увидев их взгляды — открытый, готовый к диалогу взгляд отца и все тот же спокойный, оценивающий взгляд женщины, — смягчился. — Извините. Я не за тем.
— Я понимаю, за чем, — сказала женщина — Светлана. Она не ушла, а присела на краю дивана напротив. — Катерина Николаевна, наверное, все рассказала. Со своими комментариями.
— Она сказала, что вы… что вы не сиделка, — начал Сергей, чувствуя, как нелепо звучат его слова в этой тихой, теплой комнате.
— Я не сиделка по документам, это правда, — кивнула Светлана. — Хотя ухаживаю за Петром Ивановичем, готовлю, убираю. Но я здесь, потому что мы с вашим отцом любим друг друга. Уже пять лет.
Она сказала это просто, без вызова, без стыда. Как констатацию факта. Петр Иванович взял ее руку в свою, и Сергей увидел, как пальцы отца, знакомые ему с детства, сильные, с выступающими суставами, мягко сомкнулись вокруг ее ладони. В этом жесте была такая естественная нежность, что все подозрения, вся грязь, на которую намекала Катя, рассыпались в прах.
— Но зачем тогда эта… эта схема? — спросил Сергей, и в его голосе прозвучала уже не злость, а мучительное недоумение. — Зачем втягивать Анну? Зачем притворяться?
Отец тяжело вздохнул.
— Сын, не ее вина. Это я согласился. На давление дочери. Катя… она боялась сплетен. Боялась, что скажут люди. Что я опозорю память твоей матери. Что это будет выглядеть, будто я ее забыл. И боялась за наследство, да, не притворяйся, что не понимаешь, — он посмотрел прямо на Сергея. — А я… я был слаб. Только потерял Лену, был в отчаянии, а потом встретил Свету. И испугался. Испугался этого чувства, осуждения. Согласился на эту ложь. Чтобы было тихо. Чтобы не драматизировать. А для денег… нужен был человек, которому Катя могла бы доверять и который не стал бы задавать лишних вопросов. И который сам нуждался. Таким человеком оказалась твоя Анна.
— Она молчала все эти годы, — тихо сказала Светлана. — И переводила эти деньги аккуратно, в тот же день. Ни разу не задержала, ничего не спросила сверх того, что было оговорено. Она… она ангел, Сергей. Благодаря ее молчанию и ее помощи у нас с вашим отцом были эти годы покоя. Тишины. Возможности просто быть вместе.
Сергей смотрел на их сцепленные руки, на простую обстановку комнаты, на лицо этой женщины, в котором не было ни жадности, ни расчета. Здесь была правда. Гораздо более честная и человечная, чем та, что царила в его сияющей, стерильной квартире.
— Она все терпела, — прошептал он, больше самому себе. — От Кати, от меня… А мы… мы думали только о пятнах на диване.
— Спроси ее, Сергей, — сказал отец, и его голос стал тверже. — Спроси, почему она это делала. Я думаю, не только из-за денег на свою мать. Хотя и это важно. В ней есть какая-то… редкая внутренняя порядочность. Которая не позволила ей разрушить жизнь двух стариков, даже ради собственного спокойствия.
Сергей поднялся. Ему нужно было уехать, остаться наедине с этим новым знанием, которое переворачивало все с ног на голову.
— Простите, что ворвался так поздно, — сказал он, глядя на них обоих. — И… извините. За все.
— Проси не нас, — тихо ответила Светлана, провожая его к двери. — Твоя жена все эти годы жила с этой тайной, думая, что ты осудишь ее за участие в этом, или осудишь отца. А в итоге осудил ее за пятно на диване. Поговори с ней.
Сергей кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он вышел в холодную ночь. Воздух был чистым и морозным. Гораздо чище, чем тот, что остался в его квартире, пропитанный ложью, лицемерием и запахом горелого ужина. Он сел в машину, но не завел мотор сразу. Он сидел и смотрел на светящееся окно дачного домика, за которым теплилась простая, настоящая жизнь, которую он, слепой и самоуверенный, даже не пытался рассмотреть.
Квартира подруги, куда Анна приехала той ночью, была маленькой, уютной и слегка захламленной творческим беспорядком — разбросанными журналами по шитью, лоскутами тканей на столе, чашкой с остывшим чаем. Здесь пахло лавандой и старой книжной пылью. Это был полный антипод той стерильной чистоты, что царила в ее собственном доме. И в этом был странный уют.
Анна не плакала. Она сидела на краю дивана, завернувшись в большой вязаный плед, и смотрела в окно на темный двор. Внутри была пустота — та тихая, опустошающая пустота, которая наступает после бури. Все чувства, вся ярость и боль, казалось, выгорели в ней дотла, оставив после себя только пепел усталости и холодное, неопровержимое знание: так больше продолжаться не может.
Она слышала, как на площадке остановился лифт, потом — неуверенные шаги, тихий стук в дверь. Она знала, что это он. Подруга, Маша, вопросительно посмотрела на нее из кухни. Анна кивнула. «Открой. Пусть войдет.»
Сергей стоял на пороге, и вид у него был такой, будто он прошел пешком все те километры, что разделяли их дом и эту квартиру. Он был бледен, его рубашка, такая идеальная утром, теперь мялась на груди, а глаза были красными от бессонницы и внутреннего напряжения. В руках он держал не цветы, не подарок, а простую папку с файлами.
— Можно? — его голос был хриплым.
Маша, бросив на него уничтожающий взгляд, молча взяла куртку и вышла на кухню, намеренно громко хлопнув дверью.
Анна не встала. Она только откинула край пледа, давая понять, что он может сесть в кресло напротив. Между ними лежало всего два метра вытертого ковра, но ощущалась пропасть.
Сергей осторожно опустился в кресло, положив папку на колени. Он смотрел на нее, и в его взгляде не осталось ни капли прежней снисходительности или уверенности. Были только растерянность и мучительная неловкость.
— Я был у отца, — начал он, с трудом подбирая слова. — Видел… их. Видел Светлану. Разговаривал.
Анна молчала. Она ждала. Ждала не оправданий, не объяснений. Она ждала, поймет ли он наконец-то суть.
— Почему, Аня? — вырвалось у него наконец, и в этом вопросе звучала не злость, а искреннее, детское недоумение. — Почему ты никогда ничего не сказала? Ни про эти деньги, ни про… про отца? Почему терпела все это? И мои… мои придирки? Ты же могла просто все рассказать! Устроить скандал! Поставить меня на место!
Анна медленно перевела на него взгляд. В ее глазах не было ни торжества, ни обиды. Была только та же бесконечная усталость.
— Поставить на место? — тихо повторила она. — Сергей, тебя нельзя было «поставить на место». Ты был уверен в своей правоте, как в том, что земля крутится вокруг солнца. Любое мое слово против твоего «порядка» было бы просто… бунтом неразумного ребенка. Который еще и неблагодарный.
Она помолчала, собирая мысли, которые носил в себе годами.
— А насчет денег, отца, всей этой истории… Это не моя тайна была. Это была их тайна. Твоего отца, Светланы, Кати. Я была всего лишь… инструментом. Звеном. Я дала слово Петру Ивановичу. Он попросил меня о молчании, когда мы договаривались. Он плакал тогда, понимаешь? Этот сильный, всегда такой уверенный мужчина плакал от стыда и от бессилия, что вынужден прятать свое счастье. Он просил не разрушать его последний шанс на покой. И я дала слово.
— Но ты могла сказать мне! Хотя бы мне! — воскликнул Сергей, и в его голосе прозвучала боль.
— Тебе? — в голосе Анны впервые зазвучала горькая, едва уловимая ирония. — Тому, для кого главным мерилом всего был «порядок» и «правильность»? Кто устраивал мне проверки, правильно ли я развесила полотенца в ванной? Ты бы что сделал, узнав, что твой отец, эталон порядочности, живет с молодой любовницей, а твоя сестра покрывает это ради наследства, а жена — за деньги? Ты бы возмутился. Ты бы пошел «наводить порядок». Ты бы разрушил все. А мне… мне было жаль их. И отца, и эту женщину. Они не делали никому зла. Они просто хотели быть вместе. А Катя… Катя думала только о деньгах. И я использовала эту ситуацию. Да. Моей маме нужны были дорогие лекарства. Эти пятьсот евро в месяц были для нас с ней спасением. Это был мой выбор. Мой грех, если хочешь. И я его несла.
Она выпрямилась, сбросила плед с плеч. Ее лицо в свете торшера казалось высеченным из мрамора.
— А терпела я тебя, Сергей, не из-за денег. И не из-за страха. Просто я… я долго верила, что за этим твоим идеальным фасадом, за этой маниакальной чистотой, стоит что-то настоящее. Что-то, ради чего стоит стараться. Что ты просто слишком болезненно переживаешь стрессы, что ты такой из-за ответственности на работе… Что угодно. Я придумывала оправдания. А на самом деле… — она сделала паузу, и голос ее дрогнул, но не от слез, а от последнего, горького прозрения, — на самом деле ты просто не уважал меня. Ты любил не меня. Ты любил образ. Образ идеальной жены для идеальной картинки. И когда я, живой человек, с усталостью, с чашкой чая, с неубранной вовремя ниткой, не вписывалась в этот образ — ты не старался меня понять. Ты старался меня исправить. Подогнать. Как этот диван, который ты полгода выбирал под интерьер.
Сергей сидел, не в силах вымолвить ни слова. Каждая ее фраза вонзалась в него, как нож, потому что он с ужасом понимал — это правда.
— Ты сегодня не просто показал гостям пятно, Сергей, — продолжила Анна, и ее голос снова стал ровным и холодным. — Ты показал им меня. Свое отношение ко мне. Как к вещи, которая плохо выполняет свою функцию. А твоя сестра и ее муж… они лишь поддержали этот спектакль. Потому что сами такие же. Они думают только о фасаде. О репутации, о деньгах, о том, «как выглядит». Твой отец и Светлана хотели просто любить друг друга. А вы — ты, Катя — вы годами унижали эту любовь, заставляли ее прятаться, притворяться, платить за нее взятки тишины. И сегодня ты унизил меня. За то, что я устала. За то, что я живая. Ты унизил меня за пятно от чая, в то время как твоя семья годами унижала самое простое человеческое чувство.
Она замолчала, и в тишине комнаты ее слова повисли в воздухе, окончательные и неопровержимые.
Сергей опустил голову. Он смотрел на свои руки, которые только вчера так уверенно поправляли вазу с лилиями. Теперь они казались ему чужими, бесполезными.
— Что же нам теперь делать? — прошептал он, и в этом шепоте была вся его растерянность.
— Я не знаю, что делать тебе, — тихо ответила Анна. — Мне нужно пожить одной. Без проверок, без уроков, без этой вечной пытки под названием «идеальный порядок». Мне нужно… просто отдышаться. И понять, кем я стала за эти годы молчания. И кем хочу быть дальше.
Она посмотрела на папку у него на коленях.
— Что это?
Сергей вздрогнул, словно забыв о ней.
— Это… это выписки, документы. По нашим счетам. По квартире. Я начал… разбираться.
Анна медленно кивнула, но не протянула руки. Ее взгляд снова ушел в окно, в темноту, где уже пробивались первые признаки рассвета. Разговор был окончен. Путь назад, к тому дивану, к той жизни, был для нее окончательно закрыт. Она перешла Рубикон, и мосты сгорели не в тот момент, когда она вылила чайник, а в тот, когда поняла, что больше не хочет их беречь.
Прошла неделя. Неделя тяжелого, давящего молчания в опустевшей квартире Сергея. Неделя бессонных ночей, где главным звуком был скрип половицы под его ногами во время бесцельных прогулок из комнаты в комнату. Пятно на диване он наконец вывел, но призрачное его очертание, казалось, впечаталось в сетчатку его глаз. Он видел его каждый раз, когда смотрел в ту сторону.
Но сегодня он не ходил по квартире. Он сидел в той же гостиной, на том же самом, теперь чистом диване, и ждал. На столе перед ним лежала та самая папка с документами, но теперь она была дополнена новыми бумагами. Рядом стоял телефон, на экране которого горело время. Он назначил эту встречу сам. И впервые за много лет чувствовал не нервное желание угодить, не стремление к миру любой ценой, а холодную, сосредоточенную решимость.
Ровно в назначенный час в дверь позвонили. Резко, настойчиво, как будто пытаясь с порога задать тон. Сергей медленно поднялся и открыл.
На пороге стояли Катерина и Игорь. Сестра вошла первой, с тем видом оскорбленной невинности, который она оттачивала годами. Игорь, как всегда, солидный и недовольный, последовал за ней.
— Ну, наконец-то, ты пришел в себя и созвал нас для нормального разговора, — заявила Катя, не снимая пальто, демонстративно оглядывая прихожую. — Где, кстати, твоя… где Анна? Успокоилась?
— Анны нет. И это к делу не относится, — ровно ответил Сергей, пропуская их в гостиную. — Садитесь. Ждем отца.
— Отца? Зачем ты его втягиваешь? — мгновенно насторожилась Катерина. — Ему нездоровится, он не должен нервничать!
— Он уже в курсе, что встреча будет. И он уже едет, — сказал Сергей, глядя на нее без эмоций. — И нервничать, я думаю, будем все.
Они уселись в тягостном молчании. Катя переминалась с боку на бок, Игорь мрачно разглядывал свои дорогие часы. Через двадцать минут раздался еще один звонок — мягкий, нерешительный. Сергей впустил отца. Петр Иванович вошел, опираясь на палочку, но держался прямо. За ним, не заходя в гостиную, осталась в прихожей Светлана. Она встретилась взглядом с Сергеем, и он увидел в ее глазах тревогу. Он кивнул ей, давая понять, что все под контролем. Дверь в прихожую осталась приоткрытой.
— Папа, зачем ты приехал? Тебя не должно было это касаться, — сразу набросилась Катерина, едва отец занял место в кресле.
— Меня не должно было касаться? — тихо переспросил Петр Иванович. Его голос, всегда такой твердый, теперь звучал устало, но в нем не было ни капли неуверенности. — Меня не должно касаться то, что вы, мои дети, пять лет решали, как мне жить? И втянули в это постороннего человека?
— Какой посторонний? Анна — член семьи! И она сама была не прочь подзаработать! — вспыхнула Катя.
— Замолчи, Катерина, — вдруг сказал Сергей. Он не повысил голоса, но в его интонации прозвучала такая неопровержимая команда, что сера на мгновение замерла. — Мы собрались здесь не для того, чтобы снова поливать грязью Анну. Мы собрались, чтобы положить конец этому цирку. Папа, я все узнал. От Анны, от вас, от Кати. Вся эта ложь про «социальную работницу», про переводы… Это кончается. Сегодня.
— Что ты собираешься делать? — с ледяной усмешкой спросил Игорь, впервые вступая в разговор. — Выносить сор из избы? Позорить семью? Ты понимаешь, какие могут быть последствия для репутации? Для всех нас?
— Репутации? — Сергей повернулся к нему. — Репутации кого? Отца, который в свои годы нашел личное счастье? Или твоей, Игорь, как мужа, который покрывал аферу своей жены с наследством? Или моей, как идиота, который этого не замечал?
— Это не афера! — закричала Катерина, вскакивая. — Я защищала наши интересы! Наши с тобой интересы, дурак! Чтобы он, — она ткнула пальцем в сторону отца, — в припадке старческого маразма не прописал все какой-то проходимке! Чтобы мамино наследство, ее труды, не ушли на сторону!
В комнате повисла шоковая тишина. Даже Игорь помрачнел. Петр Иванович медленно поднялся на ноги. Он не дрожал. Он казался выше, чем обычно.
— «Проходимке»? «Старческий маразм»? — произнес он, и каждый слог звучал, как удар молота по наковальне. — Вот что ты на самом деле думаешь о своем отце, дочь. Не о моем счастье ты беспокоилась. О деньгах. О той доле, которую ты считала своей по праву. А про маму… не смей говорить о ее трудах. Она трудилась для семьи, для любви. А не для того, чтобы ты после ее смерти делила ее вещи, как стервятник.
— Папа, как ты можешь! — захлебнулась Катя, но в ее глазах уже не было праведного гнева, а только животный страх разоблачения.
— Могу. Потому что надоело. Надоело жить во лжи, которую ты же и придумала, — сказал отец, и его голос дрогнул от нахлынувших чувств. — Светлана для меня больше, чем сиделка. Она моя поддержка, мой друг, моя радость на склоне лет. И я не собираюсь больше этого скрывать. И уж тем более — не позволю тебе распоряжаться моей жизнью и моей волей.
Он вынул из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги и положил его на стол рядом с папкой Сергея.
— Это новое завещание. Я уже заверил его у нотариуса. В нем четко и ясно сказано: дача, машина и мои сбережения делятся поровну между моими детьми — Сергеем и Катериной. Но моя доля в этой городской квартире, — он посмотрел прямо на Катю, — та самая, которая после мамы осталась мне, отходит Светлане. Как право пожизненного проживания и владения. Это мое решение. И это — моя благодарность за те годы, которые она со мной, за ее заботу и любовь, которые не измеряются деньгами.
Катерина замерла с открытым ртом, а потом издала звук, похожий на вой.
— Ты с ума сошел! Это мамина квартира! Ты не имеешь права! — она бросилась к столу, схватила листок, но Игорь резко обхватил ее за плечи.
— Катя, успокойся! Это юридический документ!
— А вы знали? — завыла она, оборачиваясь к Сергею. — Вы с ним сговорились! Вы хотите меня ограбить! Оставить без наследства!
— Ты не останешься без наследства, Катя, — холодно сказал Сергей. — Ты получишь ровно половину отцовского, что по закону тебе и положено. Просто теперь это будет честная половина. Без твоих манипуляций. И да, я знал. Потому что папа мне позвонил. И я поддержал его. Потому что это правильно.
— Правильно? Правильно — отдать чужой тетке нашу квартиру? — истерика Кати нарастала. — А я что? Я же дочь! Я семья! А эта… эта уборщица!
Из прихожей в дверном проеме появилась Светлана. Она была спокойна.
— Я никогда не претендовала на вашу «семейную» квартиру, Катерина Николаевна, — тихо, но внятно сказала она. — Петр Иванович настоял. И я приму это не как подарок, а как ответственность. И как знак того, что мне больше не нужно притворяться уборщицей в доме человека, которого я люблю.
— И что теперь? — срывающимся голосом спросил Игорь, все еще удерживая бьющуюся в истерике жену. — Вы собираетесь всем рассказывать? Опозорить нас на весь город?
— Мы не собираемся ничего рассказывать, — сказал Сергей. — Папа и Светлана просто перестанут играть вашу унизительную игру. Они будут жить так, как считают нужным. А вы… вы можете делать что хотите. Но если хоть одно порочащее слово, хоть один слух дойдет до меня, — он посмотрел попеременно на сестру и на ее мужа, — я обнародую все. Все банковские выписки по переводам за пять лет. Все наши сегодняшние разговоры, которые, кстати, я записываю. — Он слегка ткнул пальцем в сторону телефона, лежащего на столе. — И тогда, Игорь, мы посмотрим, что будет с вашей драгоценной репутацией.
В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только тяжелыми всхлипами Катерины. Игра была проиграна. Все карты были открыты, и ее блеф не сработал.
Петр Иванович взял Светлану под руку и направился к выходу. На пороге он обернулся.
— Прощайте, дети. Приезжайте в гости, когда остынете. Но без условий. И без лжи.
Они ушли. Сергей остался лицом к лицу с сестрой и ее мужем, которые вдруг казались не могущественными родственниками, а жалкими, мелкими людьми, разоблаченными в своей алчности.
— Вам пора, — сказал Сергей, подходя к входной двери и открывая ее. — И, Катя… подумай. Не о деньгах. О том, что ты потеряла. И почему.
Они вышли, не сказав больше ни слова. Дверь закрылась. Скандал, которого Сергей так боялся когда-то, закончился. И на душе у него не было ни легкости, ни удовлетворения. Была только тяжелая, горькая ясность и тишина, в которой теперь предстояло учиться жить заново.
Прошел месяц. Не неделя, не две — целый месяц, отмеченный в календаре Сергея не днями, а вехами молчания. Он продал диван. Тот самый, с белым льняным чехлом. Приехавшие грузчики унесли его, и на паркете остались лишь четыре бледных прямоугольника-отпечатка от ножек, как шрам на полу и в памяти. Он не купил новый. Просто передвинул кресла, и гостиная стала казаться просторнее, пустыннее и как-то по-офисному безлико. Идеальный порядок теперь поддерживался легко — некому было его нарушать.
За это время он успел съездить к отцу еще раз. Уже не как следователь, а как сын. Они пили чай на веранде втроем — он, отец и Светлана. Разговаривали о простых вещах: о том, как распустилась сирень, о новых грядках. Никаких тайн, никаких шепотов. Было непривычно, но невыразимо светло. Он видел, как отец смотрит на Светлану, и в этом взгляде не было старческой немощи или страсти, а была тихая, глубокая благодарность. За то, что она есть. За то, что не надо притворяться. Сергей уехал с дачи с новым, странным чувством — неловкости, но и облегчения.
Он также завершил все формальности, о которых говорил на том скандальном семейном совете. Юрист помог составить документы, и теперь его доля в отцовской даче и других активах была юридически прозрачно отделена от доли Катерины. Он отправил ей скан по электронной почте без единого комментария. Ответа не последовало. Тишина с той стороны была красноречивее любых угроз.
Но главное, чем он жил все эти тридцать дней, было ожидание. Не надежда — он потерял на нее право, — а именно ожидание. Ожидание того, что ему позвонят. Напишут. Или что он сам найдет в себе силы и правильные слова. Но слова не находились. Все, что приходило в голову, звучало фальшиво, как заученная роль. «Прости», «я был слеп», «давай все начнем сначала» — это были слова из старой пьесы, где он играл другого человека.
И вот он стоял у двери незнакомой квартиры в старом, но ухоженном доме на окраине города. В руках — не цветы, а та самая папка, теперь значительно потолстевшая. Он нашел адрес через общих знакомых. Поднялся по лестнице, пахнущей привычной ему с детства хлоркой и яблоками, и теперь, перед тем как позвонить, сделал последнюю паузу, будто ныряльщик на краю вышки.
Звонок. Шаги изнутри. Дверь открылась.
Анна стояла на пороге. Она выглядела… иначе. Не лучше и не хуже — просто иначе. На ней были простые джинсы и серая футболка, на ногах — носки. Волосы, собранные в небрежный хвост, казались посветлевшими от солнца. Но главное было в ее глазах. В них не было той замутненной усталости, что была тогда, на кухне у подруги. Была спокойная, очень четкая ясность. И легкая, едва уловимая настороженность.
— Сергей. Заходи.
Она отступила, пропуская его. Квартира была маленькой, однокомнатной. Но в ней сразу чувствовался ее дух. На подоконнике — рассада в стаканчиках из-под йогурта. У стены — раскладной диван, застеленный пледом с ярким геометрическим узором. И главное — в углу, у окна, стояла швейная машинка, а вокруг нее, на столе и частично на полу, царил тот самый «творческий беспорядок»: стопки тканей, коробки с нитками, лекала, журналы. Это был не хаос заброшенности, а живое, рабочее пространство. Здесь дышалось. Здесь жили.
— Садись. Чай будешь? — спросила она, направляясь к крохотной кухне-нише.
— Не надо. Спасибо, — сказал Сергей, оставаясь стоять посреди комнаты. Он чувствовал себя незваным гостем, нарушившим чужое, налаживающееся пространство.
Анна вернулась, облокотившись на дверной косяк. Она ждала.
— Как ты? — спросил он, понимая, насколько беспомощно это звучит.
— Живу. Работаю. Принимаю заказы. Пока немного, но уже есть постоянные клиентки, — ответила она просто. — Мастерскую, о которой говорила, пока открыть не могу, но это план. А ты?
— Я… продал диван, — выпалил Сергей, и сам мысленно вздохнул от идиотизма этого заявления.
Уголок губ Анны дрогнул, но не в улыбке. Скорее, в призрачном отголоске той самой горькой иронии.
— Наконец-то избавился от вещественного доказательства?
— Не совсем, — он тяжело сглотнул и протянул ей папку. — Я не за тем пришел, чтобы просить тебя вернуться. И не для оправданий. Их нет. Я принес… Это документы. На квартиру. Я начал процесс выделения долей. Твоя половина — это твое. Безусловно. Я подал заявление на переоформление. И это… — он потянулся во внутренний карман пиджака и достал распечатанный, уже заверенный документ, — это отказ от моей доли в даче отца в твою пользу. И в пользу отца. Чтобы у тебя был… ну, ты понимаешь. Не только эти стены. Чтобы был кусок земли, воздуха. Если захочешь.
Анна медленно взяла папку и бумагу. Она просмотрела несколько страниц, листая их без особого интереса, как будто проверяя подлинность не текста, а его намерения. Потом положила на стол рядом с машинкой.
— Это не чтобы ты вернулась, — повторил он, глядя ей в глаза. — Это чтобы ты знала — я понял. Понял, что значит быть инструментом в чужой игре. И что значит годами молчать, неся чужой груз. Я начал платить по счетам. По тем, которые увидел.
Анна кивнула. Не в знак согласия или благодарности. Просто как констатацию: «Да, я вижу».
Она смотрела на него, и в ее взгляде была та самая невыносимая, трезвая ясность, которая страшнее любой ненависти.
— Спасибо, — сказала она наконец. — За документы. Я подумаю. Но диван… — она сделала паузу, и в ее голосе впервые за весь разговор прозвучал оттенок чего-то живого, не холодного, — диван, который я испачкала, ты все-таки продал?
Сергей замер. Он ожидал чего угодно — упреков, слез, вопросов о будущем, — но не этого.
— Да, — честно ответил он. — Продал.
Анна покачала головой, и на ее губах, совсем чуть-чуть, дрогнуло что-то похожее на печальную, призрачную улыбку.
— Зря. На нем теперь, наверное, самое чистое место во всей нашей старой жизни.
Эти слова повисли в воздухе, став точкой. Не многоточием, не восклицательным знаком, а именно четкой, ясной точкой. В них было все: и память о боли, и горькая ирония, и прощание.
Сергей понял. Возврата нет. Мост, который он сам сжег тем вечером, устроив «урок», не восстановить. Можно только, стоя на своем берегу, видеть, как на том, другом, постепенно налаживается новая жизнь. Без его правил, без его порядка. Но, возможно, по-настоящему чистая.
— Прости, — сказал он последний раз. Уже не ожидая прощения, а просто констатируя факт своей вины, как плату за выход.
— Прощай, Сергей, — мягко ответила Анна. И в этом «прощай» не было злобы. Была окончательность.
Он вышел на площадку. Дверь закрылась за ним с тихим, но бесповоротным щелчком.
Сергей спустился по лестнице, вышел во двор. Была ранняя осень, воздух стал прозрачнее и острее. Он сел в машину, но не завел мотор сразу. Он смотрел на окно той квартиры, за которым осталась его бывшая жизнь и началась ее новая. Он не знал, что будет дальше. Не знал, сможет ли он когда-нибудь смотреть на вещи не как на элементы интерьера, а как на свидетелей жизни. Не знал, научится ли он слышать тишину, не пытаясь заполнить ее правилами.
Он знал только одно: урок, который он задумал преподать жене, оказался самым страшным и самым важным уроком в его собственной жизни. И цена за него была высока. Но, возможно, только так, потеряв все, что считал незыблемым, он получил шанс однажды построить что-то настоящее. Не идеальное. Просто настоящее.
Машина тронулась и медленно выехала со двора. Ветер гнал по асфальту первые опавшие листья, знаменуя не конец, а лишь смену сезонов.