Пятница. Долгожданная, сладкая, предвкушающая. Воздух в нашей квартире, казалось, был наполнен не пылью, а обещаниями. Обещанием выспаться завтра, обещанием забыть на две недели о рабочих звонках и городской суете. Мы с Максимом весь вечер улыбались друг другу глупо и счастливо, как дети перед Новым годом.
— Ну всё, — Максим щелкнул защелкой на своем чемодане, стоявшем у дивана. — Купальник? Солнцезащитное? Паспорта вот сюда, в карман.
— Проверила трижды, — я закинула ноги на его колени, потягиваясь в кресле. — Завтра в это время мы уже будем слушать шум моря.
— И пить холодное белое вино, — добавил он, поймав мою ступню и слегка сжав ее. — Никаких «Максим, передай пульт» или «Алиса, где мои носки?». Только солнце, ты и я.
На журнальном столике лежали два бумажных конверта с посадочными талонами. Я любовалась ими, как талисманами. Они были нашим пропуском в другую жизнь. Неделю мы готовились: я закупила средства для загара и новую книгу, Максим скачал кучу фильмов на планшет. Наш рейс был на завтра, в десять утра. Оставалось только дожить до этого утра.
Раздался резкий, пронзительный звонок в дверь. Мы переглянулись.
— Пиццу не заказывали, — пробормотал Максим, хмурясь. Было почти десять вечера.
— Соседи? — предположила я без особой веры.
Звонок повторился, более настойчивый. Максим вздохнул и пошел открывать. Я слышала скрип двери, затем секунду тишины. Потом его голос, в котором смешались удивление и что-то вроде паники:
— Мама? Игорь? Света? Вы что здесь?
Мое сердце провалилось куда-то в районе желудка. Я вскочила с кресла и подошла к прихожей. Картинка, открывшаяся мне, на несколько секунд парализовала сознание.
На пороге стояла Людмила Петровна, моя свекровь. В пальто, несмотря на теплый вечер, с огромной сумкой через плечо. За ее спиной маячил высокий Игорь, брат Максима, с наушниками на шее и спортивной сумкой в руке. И Светлана, сестра, держащая за руку сонного трехлетнего Даню, который капризно тер кулачками глаза. А рядом с ними, на площадке, стояли три больших чемодана. Не дорожные саквояжи, а именно чемоданы. На месяц.
— Ну, стойте что ли, пропустите! — бодро сказала Людмила Петровна, не дожидаясь приглашения, и буквально вплыла в прихожую, пахнув духами «Красная Москва» и поездом. — Уф, ехали же, конечно… Прямо измучились.
Игорь кивнул Максиму, подхватил два чемодана и внес их внутрь, бегло оглядев квартиру. Света с тихим «привет» протолкнула внутрь Даню и последний чемодан. Мой аккуратный холл моментально превратился в филиал камеры хранения. Я застыла, прижавшись к стене, в своих домашних лосинах и старой футболке Максима.
— Вы… что? Как? — наконец выдавил Максим, закрывая дверь.
— А мы к вам! — объявила свекровь, снимая пальто и вешая его на нашу вешалку, на мою любимую замшевую куртку. — У Игоря тут собеседование в понедельник, перспективное. Ну, мы с Светой подумали: а чего нам по гостиницам торчать? У вас же просторно! Да и Даньке смена обстановки полезна. На недельку, не больше.
«Недельку». Слово повисло в воздухе, тяжелое и нереальное. Я перевела взгляд с их чемоданов на наши, стоявшие у дивана. На посадочные талоны на столике. Максим последовал за моим взглядом, и его лицо вытянулось.
— Мам, вы что… Мы же… Мы завтра улетаем. В отпуск. Билеты куплены, все оплачено.
В квартире наступила тишина. Людмила Петровна медленно обернулась, ее взгляд скользнул по нашим чемоданам, по документам. На ее лице мелькнуло что-то — не смущение, а скорее минутное раздражение, словно мы нарочно подстроили эту поездку, чтобы ей досадить.
— Улетаете? — произнесла она, растягивая слова. — Ну, вот дела… А мы и не знали.
— Я же говорил вам на прошлой неделе по телефону, — тихо сказал Максим, но в его голосе не было силы, лишь слабая попытка защиты.
— Ну, сказал и сказал, — отмахнулась она, уже направляясь на кухню. — Думала, так, планы. А их, как известно, менять можно. Ой, какой у вас воздух спертый! Надо проветрить.
Игорь, проходя в гостиную, ткнул носком ботинка в мой открытый чемодан, из которого выглядывал уголок бирюзового купальника.
— О, к морю собрались? — усмехнулся он. — Класс. А мы вот в ваш мегаполис, трудовые будни начинать.
Света, уставшая, села на диван, прямо на мою панаму, и притянула к себе Данилу.
— Извини, Алис, — слабо улыбнулась она мне. — Мы не помешаем? Прям очень некуда было ехать.
Я смотрела на них. На своего мужа, который стоял, опустив голову, и молча разглядывал узор на паркете. На его родных, которые уже освоились. Свекровь грела чайник на кухне, Игорь листал наш журнал, Света зевала. Они не спрашивали. Они информировали. Они въехали на наш с Максимом «остров», даже не поинтересовавшись, есть ли на нем место.
Внутри у меня все сжалось в холодный, твердый ком. Но я помнила про «недельку». Помнила про то, что я взрослая, что скандалить на пороге — низко. И я, скрепив зубы, заставила свои губы растянуться в подобие улыбки.
— Ну что ж… — мой голос прозвучал как-то издалека. — Заходите, располагайтесь. Сейчас… сейчас я постельное вам достану.
Я повернулась и пошла в кладовку, чтобы они не увидели, как у меня дрожат руки и на глаза наворачиваются слезы бессильной ярости. Позади услышала голос Людмилы Петровны, уже освоившейся на моей кухне:
— Вот и отлично! Семья должна держаться вместе. Отпуск — он и потом будет. А мы вот неожиданный сюрприз сделали!
Я закусила губу до боли. Да уж. Сюрприз. Самый худший из всех возможных. И как же теперь быть с теми двумя конвертами на столе, которые всего час назад были нашими самыми главными сокровищами?
Сон не пришел. Я ворочалась на краю дивана, куда мы с Максимом перебрались, уступив нашу спальню свекрови и Свете с ребенком. Игорь храпел на раскладушке в гостиной, его дыхание смешивалось с шумом ночного города за окном. Я лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как в доме поселился чужой, тяжелый ритм. Чужой запах — духов, детского крема, мужского пота.
Максим спал беспокойно, его спина была напряжена. Я знала, он тоже не в восторге. Но знала и другое: он никогда не скажет «нет» своей матери. Ее слово для него было незыблемо, как закон тяготения. И эта мысль была горче всего.
Утро пришло серое и невыспавшееся. Часы показывали семь, но кухня уже жила своей, не нашей жизнью. Я натянула халат и вышла, надеясь хотя бы на пять минут тишины за кофе.
Надежды рухнули сразу. Людмила Петровна стояла у плиты в моем фартуке с котом, который мне всегда казался милым, а сейчас выглядел издевкой. На сковородке шипели яйца. Она энергично перемешивала их, поправляя мой кухонный гарнитур взглядом собственницы.
— О, Алиса, проснулась! — сказала она, не оборачиваясь. — Я тут завтрак делаю. У вас, я посмотрела, все не так. Масло в неправильном месте, сковороды эти современные — одна сплошная химия. Максим с детства к обычной чугунной привык.
Она открыла мой холодильник и с явным неодобрением осмотрела полки.
— Йогурты, овощи… Где нормальная еда? Мясо должно быть у мужчины, он же работает! А не эти твои салатики из травы.
Мне хотелось сказать, что ее сын любит мои салатики, что у него от ее тяжелой еды как раз и была изжога в детстве. Но слова застряли комом в горле. Я молча взяла свою керамическую кружку и подошла к кофемашине, подарку родителей на новоселье.
— Ой, не пей ты эту черную жижу! — воскликнула свекровь, хлопнув ложкой о край сковороды. — Я тебе правильный цикорий купила, печень чистит. Кофе — это яд для женщины, детей не сможешь родить здоровых.
Я медленно, очень медленно нажала кнопку. Аппарат зашипел, запах свежемолотых зерен наполнил кухню. Это был мой маленький, ничтожный бунт.
В дверь просунулась растрепанная голова Игоря.
— Ма, жрать дашь? Я в шесть проснулся, желудок сосет.
— Сейчас, сынок, сейчас, — засуетилась Людмила Петровна. — Алиса, достань, пожалуйста, для брата тарелку. Побольше.
Я поставила перед ним тарелку. Он сел, развалившись, в одних боксерах и майке, уставился в телефон. На его ногах были носки, грязные от вчерашней дороги. Он положил ноги на соседний стул — мой любимый стул у окна.
В кухню, плача, вошел Данила.
За ним, с помятым лицом, брела Света.
— Он есть хочет, — простонала она, опускаясь на стул. — У вас есть что-нибудь диетическое? У него от новой еды диатез сразу. Творожок без сахара, каша на воде…
Я посмотрела на холодильник, полный обычных продуктов для двоих взрослых, которых теперь не было. На Максима, который как раз появился в дверях, избегая моего взгляда. На его мать, которая выкладывала яичницу Игорю и при этом переставляла мои банки со специями.
Я больше не выдержала.
— Свет, творожка, к сожалению, нет. Могу предложить овсянку. Быстро сварю.
— На воде? — уточнила Света, как будто я предложила варить ее в масле.
— Да, на воде.
— Ну… ладно. Только без ничего. И сахар не клади.
Я взяла кастрюльку, отмерила хлопья. Руки дрожали. Людмила Петровна, поставив перед Игорем тарелку, подошла ко мне и заглянула в кастрюлю.
— Так мало? Мальчику надо энергию. Ложек пять насыпь, не скупись. И молока лучше добавь, на воде — одна слизь.
— У него диатез, — сквозь зубы произнесла я.
— Пустяки! От деревенского молока никакого диатеза не бывало! Это от вашей химии все.
Я не стала отвечать. Просто продолжила готовить. Максим молча налил себе кофе и ретировался на балкон, будто там его ждали неотложные дела. Предатель. Беглец.
Когда каша была готова, я поставила тарелку перед Даней. Света начала его кормить. Через минуту по кухне полетела первая ложка каши.
— Не буду! Невкусно! — захныкал ребенок.
— Алиса, ты, наверное, соль забыла, — сказала Света с легким упреком. — Он пресное не ест.
Во мне что-то надорвалось. Осторожность, терпение, приличия — все это лопнуло, как мыльный пузырь.
— Игорь, — сказала я тихо, но так, что все замолчали. — Ты не мог бы надеть штаны? И убрать ноги со стула.
Он оторвался от телефона, удивленно поднял бровь.
— Чего? Дома же. Свободная страна.
— Это мой дом. И этот стул — мой. Убери ноги.
В кухне повисла тягучая, неловкая тишина. Даже Даня перестал хныкать. Людмила Петровна выпрямилась, как индюшка перед дракой.
— Алиса, что за тон? — холодно спросила она. — Брат мужа в гостях, а ты его как мальчишку отчитываешь?
— В гостях ведут себя прилично, — мой голос набирал силу, подпитываемый накопившейся яростью. — А не хозяйничают. И не разваливаются в чужой кухне в нижнем белье.
Игорь фыркнул, но ноги со стула убрал. Не потому что осознал, а потому что испортилось настроение.
— Ну ты даешь, — пробормотал он. — Я же по-семейному.
— Мы с тобой не семья, — выпалила я. — Ты мне не брат. Ты гость. Запомни это.
Сказав это, я почувствовала ледяной укол страха и одновременно дикое облегчение. Лицо свекрови побелело. Света смотрела на меня широко раскрытыми глазами, как на сумасшедшую. Максим, стоявший на балконе, резко обернулся, его лицо выражало чистый ужас.
Я повернулась, вылила недопитый кофе в раковину и вышла из кухни, оставив их в гробовом молчании. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Первый выстрел был сделан. И я знала — война только начинается.
Тишина после моего взрыва висела в квартире густым, липким туманом. Я заперлась в ванной, долго стояла под струями прохладной воды, пытаясь смыть с себя ощущение липкой гадливости и невероятной усталости. Ругала себя за несдержанность и одновременно жалела, что не сказала все это раньше и еще жестче. Теперь линия фронта была обозначена четко.
Когда я вышла, завернувшись в банный халат, в квартире царило гробовое молчание. Игорь, уже в спортивных штанах, снова уткнулся в телефон в гостиной. Света тихо что-то шептала Дане в нашей спальне. Из кухни доносился стук ножа — Людмила Петровна с какой-то неестественной тщательностью резала овощи, ее спина была прямая и обиженная.
Максима я нашла на балконе. Он курил, что давно уже бросил. При моем появлении он с виноватой поспешностью потушил сигарету.
— Ты чего? — спросил я без предисловий.
— Ничего. Воздухом подышал.
— Воздухом. Понятно.
Мы стояли молча, глядя на серый двор. Напряжение между нами было осязаемым.
— Ты могла бы и помягче, — наконец проговорил он, не глядя на меня.
— Мягче? — я рассмеялась сухо, без единой нотки веселья.
— Максим, они тут вторую неделю живут? Они вчера приехали! И уже всё перевернули. Ты слышал, что твоя мать говорила про мою еду? Про кофе? Игорь ноги на мою мебель закидывает! Где тут «помягче»?
— Они не со зла. Мама просто привыкла хозяйничать. А Игорь… он всегда такой раздолбай.
— И что? Мне теперь должно быть все равно? Это мой дом! Наш дом! И я в нем не служанка и не второсортный жилец. Я заплатила за эту квартиру ровно половину, напомнить тебе? И я имею право на комфорт и уважение!
Он вздохнул, провел рукой по лицу. Он выглядел измотанным, зажатым между жерновами.
— Я знаю. Я поговорю с ними. Но ты дай им немного привыкнуть. Они же родные.
Это «родные» действовало на меня, как красная тряпка на быка. Но я понимала, что ссориться с Максимом сейчас — играть на руку его матери. Я взяла себя в руки.
— Хорошо. Пусть привыкают. Но у нас есть планы. Важные планы. Мы улетаем через два дня. Я сейчас пойду и спокойно всем это напомню.
Я увидела, как он напрягся.
— Аль, может…
— Нет, Максим, — я перебила его твердо. — Никаких «может». Билеты не возвратные. Отель предоплачен. Мы едем. Они взрослые люди, проживут здесь неделю без нас. Или найдут себе другое место.
Не давая ему возразить, я развернулась и прошла в гостиную. В дверях кухни я собрала все свое самообладание.
— Всем доброе утро еще раз, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Я хочу всех предупредить, чтобы строили планы. Мы с Максимом послезавтра, в воскресенье, улетаем в отпуск. Как и договаривались. Ключи мы вам оставим. Вы здесь располагайтесь.
Эффект был таким, будто я бросила в кухню гранату.
Людмила Петровна медленно отложила нож. Лицо ее стало каменным.
— Как улетаете? — переспросила она ледяным тоном.
— Самолетом. В десять утра. На две недели.
— И вы нас здесь одних бросите? — ее голос начал набирать высоту и громкость. — В чужом городе? Мы ничего не знаем! Магазины где, поликлиника? А если что случится? С Даней, например?
Света, выйдя из спальни, тут же подхватила эту ноту паники.
— Да, Алис, я одна с ребенком… Я не справлюсь! А если он заболеет? Вы же не будете так далеко!
Игорь оторвался от экрана.
— Да не поедете вы никуда. Какие сейчас отпуска? Кризис на дворе. Лучше деньги сэкономьте. Или мне в долг дайте, на права, например. Окупится лучше любого отпуска.
Я стояла, сжимая в кармане халата кулаки. Максим вышел с балкона и прислонился к косяку, его лицо было маской беспомощности.
— Мама, они билеты купили давно, — слабо попытался он вступиться.
— И что? — свекровь парировала мгновенно. — Билеты можно сдать! Или перенести! Семья — это самое главное. Вы что, нас, родную кровь, ради какого-то пляжа предадите? Мы приехали к вам, надеялись на помощь, на поддержку. А вы — раз! И в тапочки.
Она говорила с такой пронзительной обидой, с таким актерским трепетом в голосе, что на секунду мне и самой показалось, будто я совершаю чудовищное предательство.
— Людмила Петровна, — я старалась говорить максимально рационально. — Вы приехали неожиданно. Без предупреждения. У нас были запланированы и оплачены путевки. Это наш отпуск, которого мы ждали полгода. Мы не можем его отменить. Это неразумно и обидно по отношению к нам.
— Обидно?! — она всплеснула руками. — Тебе обидно? А мне, матери, не обидно, что сын готов бросить старую мать в незнакомом городе? Максим, ты это слышишь? Твоя жена называет твою семью «неразумной»!
Она била точно в больную точку Максима — в его чувство вины, в его детскую потребность быть хорошим сыном. Я видела, как он сломался. Его плечи опустились.
— Алиса… — он начал, глядя в пол. — Может, правда… Не сейчас? Вот Игорь собеседование пройдет, они как-то устроятся… А мы чуть позже… Или в другой раз…
Мир вокруг меня поплыл. Не от злости, а от горького, тошнотворного разочарования. Он не просто не поддержал. Он перешел на их сторону. Публично. На моих глазах.
Я посмотрела на него. Прямо в глаза. Он не выдержал моего взгляда и отвернулся.
— Хорошо, — сказала я тихо. Так тихо, что они все замолчали, чтобы расслышать. — Решай, Максим. Ты сейчас решаешь.
Если наши с тобой планы, наше слово друг другу, наш отдых — это то, что можно вот так, в одну секунду, перечеркнуть из-за чужого «хочу»… Тогда решай. Поедешь ты со мной завтра или останешься здесь с ними.
Я повернулась и ушла в спальню, чтобы собрать наши чемоданы, которые так глупо, так наивно стояли наготове. За спиной я услышала взрыв:
— Вот видишь! Ультиматумы ставит! Разводит тебя с семьей! Я же говорила!
Но голос Максима мне уже не ответил. Он просто молчал. И это молчание было громче любого крика. Оно было ответом. Самым горьким из всех возможных.
Отпуск сорвался. Это была не дискуссия, а капитуляция. Максим, бледный и избегающий моего взгляда, позвонил в авиакомпанию и узнал про штрафы за возврат. Цифра была ощутимой. Позвонил в отель — с предоплатой простились. Я наблюдала за этим, сидя на краю нашей кровати, и чувствовала, как во мне что-то замораживается, каменеет. Я не плакала. Злость перегорела, оставив после себя холодный, тяжелый пепел разочарования.
Мы не разговаривали весь вечер и весь следующий день. Он пытался что-то сказать, но мое молчание было неприступной стеной. В его глазах читались вина и мольба, но я была не готова это принять. Он сделал выбор. Не в пользу нас.
А тем временем родственники праздновали победу. Освоившись окончательно, они перешли к фазе обустройства.
День первый после капитуляции. Я вернулась с работы — единственного места, где можно было перевести дух. В прихожей стояли незнакомые женские ботинки. В гостиной, на моем диване, сидела полная дама с чашкой нашего чая и громко обсуждала со свекровью цены на рынке. Это была ее подруга по переписке, которая, как выяснилось, жила в соседнем районе.
— Ой, извини, ты это… Алиса? — сказала Людмила Петровь без тени смущения. — Это моя подруга Тамара. Зашла на чаек. Мы тебе чаю не оставили, там совсем немного было, ты уж сама себе новую заварку сделай.
Я молча прошла на кухню. В мусорном ведре лежали пустые упаковки от моих любимых сырков и йогуртов, которые я берегла к выходным. В холодильнике на их месте стояла банка с солеными огурцами и пакет дешевых сосисок.
День третий. Вечером я решила принять ванну. Моя розовая солевая бомба, купленная специально для отпуска, исчезла. На полочке в ванной красовались чужие, резко пахнущие дешевым парфюмом гели и шампунь в огромной экономичной упаковке. Моя хорошая косметика была сдвинута в угол. Я открыла шкафчик — моя новая, еще не распакованная сыворотка для лица пропала. Выходя, я столкнулась в коридоре со Светой. На ее лице блестел явно не ее крем, густой и жирный.
— У Дани кожа обветрилась, — быстро сказала она, заметив мой взгляд. — Я твоим помазала. Ты же не против? Он детский, наверное.
— Он не детский. И он стоит две тысячи рублей, — отрезала я, и Света, смущенно хмыкнув, юркнула в спальню.
День пятый. Я проснулась от грохоха и смеха в гостиной. Была суббота. Максим ушел «проветриться», то есть сбежал из дома. Войдя в зал, я увидела Игоря и двух его новых приятелей, с которыми он познакомился, видимо, в подъезде. Они смотрели футбол, пили наше пиво из холодильника и громко комментировали. На ковре валялись крошки и пятна от чего-то липкого. Пепельница, которую я никогда не использовала, была полна окурков.
— О, хозяйка! — крикнул Игорь, не отрываясь от экрана. — Мужики, это Алиса! Сестренка, не соскучилась? Пивка нам мало осталось, сгоняла бы в магазин!
Его друзья покосились на меня. Я повернулась и ушла. У меня не было сил даже на конфликт. Я была истощена морально. Я перестала быть хозяйкой. Я превратилась в призрак в собственном доме, которого терпят, пока он платит за коммуналку и молча убирает.
Вечером того же дня я решила вынести мусор. Проходя мимо приоткрытой двери балкона, где Людмила Петровна курила, я услышала ее приглушенный голос. Она говорила по телефону.
— Да, живем у Максима… Нет, невестка, конечно, не в восторге. Сама видела, какая стерва выросла… Думает, раз ипотеку пополам платит, то и хозяйка тут наравне. Нет, чтобы мужа слушаться… Максим-то у меня мягкий, хороший, подкаблучник, конечно… Но ничего, я его здесь в чувства приведу.
Надо рамки расставить, а то она совсем распоясалась… Да, Игорь тут работу ищет, может, и останется… Квартира-то большая, нам с тобой хватит…
Я застыла, прижавшись к стене в темноте коридора. Руки похолодели, а в груди закипела та самая, знакомая ярость, но теперь смешанная с леденящим страхом. Это было не просто бытовое хамство. Это был план. План захвата. «Игорь… может, и останется». «Нам с тобой хватит».
Я отступила в тень и бесшумно вернулась в комнату. Сердце стучало, отдаваясь в висках. Я ждала Максима. Он пришел поздно, от него пахло пивом.
— Надо поговорить, — сказала я, не давая ему раздеться.
— Аль, я устал. Завтра.
— Нет, сейчас. Твоя мать звонила кому-то. Она сказала, что Игорь, возможно, останется здесь жить. Насовсем. Что она собирается «привести тебя в чувства» и «расставить рамки». Что ты думаешь об этом?
Он сел на кровать, его лицо в полумраке было усталым и потерянным.
— Ты неправильно поняла. Мама всегда так, драматизирует.
— Это не драматизация! Это прямой план действий! Они тут обосновываются, Максим! Неделя давно прошла! Они не уезжают! Они приглашают гостей, тратят мои продукты, пользуются моими вещами, а Игорь уже пиво с друзьями в нашем доме распивает! Когда этому будет конец?
Он долго молчал, смотря в пол. Потом поднял на меня глаза, и в них я увидела не решимость, а покорность.
— Они остаются еще на пару недель. Пока Игорь работу не найдет. А Свете с Даней просто некуда… Я не могу им отказать. Они в меня всю жизнь вкладывались. Я им должен.
Его слова повисли в воздухе смертным приговором. «Пару недель». Это значило — навсегда. Потому что работу Игорь, ленивый и вечно недовольный, искать не будет. Потому что у Светы «некуда» станет вечным оправданием.
Я посмотрела на мужчину, которого любила. На его ссутуленные плечи, на глаза, полные вины не передо мной, а перед ними. И поняла, что помощи ждать неоткуда. Он не союзник. Он — часть проблемы. Или, скорее, ее территория, которую уже захватили.
— Понятно, — тихо сказала я. — Тогда ясно все.
Я легла спиной к нему и закрыла глаза. Во мне больше не было ни злости, ни обиды. Был только холодный, кристально ясный расчет. Если он не может их остановить, это сделаю я. Но теперь уже не словами.
Тишина после нашего ночного разговора была иной. Не напряженной, а мертвой. Я больше не ждала и не надеялась. Я наблюдала. Я видела, как Людмила Петровна, почувствовав полную безнаказанность, перестала даже делать вид, что это мой дом. Теперь она просто им распоряжалась. Я видела, как Света, изначально казавшаяся жертвой, все охотнее скидывала на меня мелкие хлопоты по Дане — «Алис, подержи его, я в душ», «Алис, а ты тут прибери, а то он раскидал». Игорь же окончательно превратился в символ наглости: его следы в виде грязной посуды, носков и пустых банок из-под энергетиков вели из гостиной до самого балкона.
Я молчала. Я убирала. Я ходила на работу. Я платила за продукты, которые исчезали со скоростью света. Максим пытался загладить вину — приходил с цветами, мыл посуду после ужина. Но это были жалкие подношения тюремщику. Суть не менялась: он сдал наши общие границы без боя.
Все изменилось в воскресенье вечером. Мы, все шестеро, сидели в гостиной — точнее, они сидели, а я стояла у окна, наблюдая, как на город опускаются сумерки. Внезапно Людмила Петровна отложила свою вязание и, кашлянув для важности, обвела всех взглядом.
— Вот что, семья, нужно обсудить один вопрос. Серьезный.
Максим насторожился. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Пришло время.
— У Игоря, — продолжала она, положив руку на плечо сыну, который лениво щелкал пультом, — дела с работой не заладились. То зарплата маленькая, то коллектив не тот. Жить ему в общаге, понятное дело, невозможно. А снимать квартиру — бешеные деньги.
Она сделала паузу, давая нам осознать масштаб «проблемы». Игорь кивнул, изображая на лице скорбную решимость.
— Поэтому мы с ним посоветовались и решили, — голос свекрови зазвучал торжественно, как будто она объявляла о коронации, — что он временно поживет здесь. Пока не встанет на ноги. Место есть — вот этот диван в гостиной очень даже неплохой.
А мы, женщины, ему поможем, поддержка семьи — это главное.
В комнате стало тихо. Настолько тихо, что стало слышно, как за стеной плачет чужой ребенок. Света смотрела в пол, Максим замер, уставившись на свои руки. Они даже не спрашивали. Они ставили перед фактом. «Диван в гостиной очень даже неплохой». Мой диван. Моя гостиная.
Я оторвалась от окна и медленно повернулась к ним. Все взгляды устремились на меня. Они ждали моей реакции. Истерики, криков, слез. Но во мне не было ничего, кроме спокойной, ледяной ясности.
— Нет, — сказала я просто и четко. Без повышения тона.
Людмила Петровна моргнула, как будто не расслышала.
— Что «нет»?
— Нет, Игорь не будет здесь жить. Ни временно, ни постоянно. Это невозможно.
Игорь фыркнул и сел прямо, отложив пульт.
— С чего это вдруг? Квартира-то большая. Места хватит всем.
— Места хватит, — согласилась я, глядя прямо на него, — собственникам. То есть мне и Максиму. Это наша квартира. Наша ипотека. Наши правила.
Людмила Петровна начала закипать. Ее лицо покрылось красными пятнами.
— Твои правила? Ты кто здесь такая, чтобы устанавливать правила? Максим мой сын! Это его дом в первую очередь!
— Нет, Людмила Петровна, — мой голос оставался ровным, стальным. — Это НАШ с вашим сыном дом. Мы оба вложили в него деньги, мы оба платим каждый месяц. И я, как один из собственников, имею полное право решать, кто будет проживать на этой жилплощади постоянно. Игорь не будет. Точка.
Максим поднял голову. Его глаза метались между мной и матерью.
— Алиса, давай обсудим…
— Обсуждать нечего, — я перебила его, впервые за долгое время глядя ему прямо в глаза. — Ты помнишь, что сказал? «Они остаются на пару недель». Я согласилась на гостей. На временное пребывание. Но не на постоянного жильца. Это нарушает все наши договоренности. И мои границы.
Людмила Петровна вскочила с кресла.
— Какие еще границы?! Какая наглость! Брат мужа, родная кровь, в беде, а ты ему отказываешь в крыше над головой?! Да кто ты после этого? Бессердечная эгоистка! Максим, ты слышишь, как твоя жена твою семью унижает?
Она пыталась раскачать старую схему: давление, крик, вовлечение Максима. Но что-то изменилось. Мое спокойствие было пугающим. Даже для меня самой.
— Это не унижение. Это факт, — сказала я, все так же тихо. — Прописка и право постоянного проживания — это не игрушки. Это регулируется законом. Вы здесь гости. И, напомню, срок вашего пребывания в качестве гостей уже истек. Пора строить планы на возвращение.
В комнате повисла шоковая тишина. Они не ожидали такого. Они ждали скандала, а получили холодный, юридически выверенный отпор.
Игорь, наконец, взорвался. Он встал, сжав кулаки.
— Да пошла ты со своими законами! Я брату своему не чужой! Мы тут сколько хотим, столько и проживем! А ты, если не нравится, — вали!
— Игорь! — рявкнул Максим, тоже поднимаясь. В его голосе впервые зазвучало не виноватое нытье, а настоящая злость. Но было непонятно, на кого она направлена.
Я не отступила ни на шаг. Я выдержала взгляд Игоря.
— Это я — валю? — переспросила я с ледяной усмешкой. — Это ты живешь в моей квартире, ешь мою еду и ставишь грязные ноги на мою мебель. Твое право здесь находиться — нулевое. И если завтра полиция постучит в дверь с вопросом о незаконном проживании, объяснять это будешь не мне, а им. И платить штраф — тоже.
Сказав это, я увидела, как в их глазах мелькнул настоящий страх. Не страх перед истеричкой, а страх перед системой, перед бумажкой с печатью, которую они не могли отменить истерикой.
Людмила Петровна, бледная от ярости и унижения, вытянула руку и ткнула пальцем в сторону Максима.
— Выбирай! Или она, или твоя семья! Заставлять мать на улице ночевать — это твой выбор?
Это был ее коронный номер. Последний аргумент. Максим замер. Его лицо исказила гримаса мучительной боли. Он смотрел на меня, и в его взгляде была мольба: «Уступи, прекрати это, не заставляй меня выбирать».
Но было уже поздно. Я сделала свой выбор еще тогда, на балконе, слушая его телефонный разговор.
Я медленно повернулась и пошла в спальню. На пороге обернулась.
— Максим, ты — взрослый мужчина. Решай.
Но знай: если ты выберешь их, если ты разрешишь Игорю остаться, то в этой квартире для меня не останется места. Ни физического, ни морального.
Я закрыла дверь. Не хлопнула. Закрыла. Оставив его в гостиной с его «семьей», с его выбором и с оглушающим ревом его матери, которая уже перешла на крик: «Вот она какая! Разрушает семью! На полицию грозится!»
Я прижалась лбом к прохладной двери. Руки тряслись. Первый выстрел был сделан. Война была объявлена открыто. И отступать было некуда.
После того как я вышла из комнаты, в гостиной еще несколько минут бушевал ураган. Я слышала приглушенные крики свекрови, нервный, срывающийся голос Максима, пытающегося что-то втолковать, и гулкий бас Игоря. Потом все стихло. Не в согласии, а в измотанном, зловещем перемирии.
Дверь в спальню не открылась. Максим не пришел. Он остался там, в их лагере. Этот факт был громче любого крика. Он сделал выбор. Пока что — выбор бездействия. Выбор отсидеться в нейтралитете, который на этой войне был равносилен предательству.
Я легла на кровать, укрылась с головой и молча смотрела в темноту. Слез не было. Была пустота и адская усталость. Я проиграла этот раунд. Мой ультиматум не сработал. Они остались. Игорь остался. А мой муж… Мой муж оказался тряпичной куклой в руках матери.
Следующие два дня прошли в ледяном молчании. Я перестала готовить. Приходила с работы, кивала на общие приветствия (теперь они были вымученно-вежливыми) и уходила в спальню, захватив с собой йогурт или фрукты. Я превратилась в постояльца в собственном доме — тихого, не создающего проблем. И это, кажется, их устраивало даже больше, чем открытая вражда.
Людмила Петровна вела себя с подчеркнутым, показным страданием. Она вздыхала, когда я проходила мимо, и говорила что-то вроде: «Вот до чего доводит жадность, даже в семье люди делят квадратные метры». Она больше не командовала на кухне при мне, но ее царствование там никто не отменял.
Однажды вечером, возвращаясь с работы, я встретила в лифте нашу соседку с третьего этага, Галину Ивановну. Пожилая, внимательная женщина, всегда здоровавшаяся со мной.
— Алиса, дочка, — сказала она, озабоченно качая головой. — У вас там все в порядке?
— Вроде да, — настороженно ответила я.
— Да вот… Свекровушка твоя, милая, вчера на лавочке у подъезда так плакалась… Говорит, невестка выжить их хочет, на улицу выставить, полицией грозит… Уж не знаю, что там у вас, но люди-то слушают, перешептываются уже.
Меня будто окатили ледяной водой. Так вот оно что. Она не просто отступала. Она начинала информационную войну. Создавала образ жертвы, несчастной матери, которую тиранит жестокая невестка. В нашем старом доме, где все друг друга знают, сплетни разлетались мгновенно.
— Спасибо, что предупредили, Галина Ивановна, — с трудом выдавила я. — Все… сложно. Они приехали в гости и решили остаться навсегда. Мы с Максимом против.
— Ой, родные, понимаю… — вздохнула соседка, и в ее глазах читалось неподдельное сочувствие. — Тяжело, когда в доме чужие порядки устанавливают. Мужа-то своего в чувства приведи, а то маменькин сынок, поди?
Ее слова были бальзамом на душу. Значит, не все смотрят на меня, как на монстра. Значит, кто-то видит правду. Эта крохотная поддержка извне придала мне сил.
Вечером я попыталась заговорить с Максимом. Он лежал рядом, уткнувшись в потолок.
— Твоя мама уже соседям на меня жалуется. Рассказывает, какая я негодяйка.
Он поморщился.
— Она просто расстроена. Не обращай внимания.
— Не обращай внимания? На то, что меня на весь подъезд поливают грязью? Максим, ты где вообще? Ты понимаешь, что происходит? Они захватывают нашу жизнь! И ты просто позволяешь это делать!
— А что я могу сделать? — он вдруг сел, и в его голосе прорвалось отчаяние. — Выкрутить их за руки? Это моя мать! Она меня одна подняла! Я должен ей!
— Ты должен был ей, когда был ребенком! — зашипела я, не в силах сдержаться. — Сейчас ты взрослый мужчина! Ты должен мне, своей жене! Ты должен нашему браку! Мы строили эту жизнь вместе! А ты позволил им все сломать! Ты не муж, ты — мальчик на побегушках у мамочки!
Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, полными боли и растерянности. Он не мог этого принять. Не мог переварить, что его долг перед матерью может конфликтовать с долгом перед женой. Для него это было как выбрать, какую руку отрезать.
— Они уедут, — пробормотал он, снова падая на подушку и отворачиваясь ко мне спиной. — Дайте им немного времени. Игорь найдет работу…
— Не найдет! — выдохнула я. — И ты это прекрасно знаешь! Они никуда не уедут, пока ты их силой не выставишь! Или я.
Больше мы не разговаривали. В квартире воцарилась зловещая, театральная тишина. Родственники вели себя тихо, почти бесшумно, будто зная, что выиграли главный бой и теперь можно не тратить силы. Они ели мою еду, смотрели мой телевизор, спали на моем диване. А я, как призрак, бродила между ними, и каждый мой вздох, каждое движение казалось им неуместным.
В одну из таких тихих вечерен, проходя мимо приоткрытой двери ванной, я услышала, как Света, укладывая Данилу, напевала ему песенку. Простой, детский мотив. И вдруг ее голос, тихий и усталый, донесся до меня:
— Ничего, сынок, потерпим. Тетя Аля злая сейчас, не в себе. Но бабушка все уладит. Мы свои, мы родные, мы никому не помеха. Это ее дом, она тут временно. Понял?
Я застыла, схватившись за косяк двери, чтобы не упасть. «Она тут временно». Это был не просто бытовой конфликт. Это была система убеждений. Для них я была временным явлением. Чужим телом, которое нужно либо подчинить, либо изгнать. А мой дом, моя любовь, моя жизнь — всего лишь ресурс, который по праву крови принадлежал им.
Я отступила в тень коридора, сердце колотилось где-то в горле. Страх сменился чем-то другим. Холодной, безжалостной решимостью. Они ошибались. Я не была временной. И если мой муж не мог или не хотел защищать наш общий мир, значит, мир этот был только моим. И защищать его я буду одна. До конца.
Решение созрело во мне кристально четким и холодным, как лезвие. Я больше не могла позволить себе эмоции. Они были роскошью, которую я не могла себе позволить на этой войне. Нужны были ходы. Расчетливые, точные и, по возможности, легальные.
Я начала с малого. Завела отдельную коробку в шкафу и складывала туда все личные вещи, которые мне были дороги: документы, украшения от бабушки, ноутбук, внешний жесткий диск с фотографиями. Я словно готовилась к эвакуации, но эвакуироваться собиралась не я.
Следующим шагом стала информация. Я тихо, чтобы никто не слышал, позвонила в управляющую компанию и уточнила правила регистрации гостей. Потом зашла на официальный сайт МВД и перечитала статьи об административной ответственности за проживание без регистрации. Цифры штрафов были вполне внушительными.
И вот настал момент для первого хода. Вечером, когда все собрались в гостиной (Игорь и Максим смотрели футбол, свекровь ворчала над каким-то сериалом, а Света играла с Даней на полу), я вышла из спальни со своим телефоном у уха. Я убедительно изобразила на лице озабоченность.
— Да, здравствуйте, — сказала я громко и четко, специально повышая голос, чтобы перекричать телевизор. — Меня зовут Алиса Сергеева. Я собственник квартиры по адресу… Да, именно. У меня вопрос по поводу незаконного проживания… Нет, регистрации у них нет. Да, уже более десяти дней… Я как владелец не давала согласия на постоянное проживание, они гости… А какой штраф грозит в таком случае? Тысяч десять? На каждого? И владельцу тоже? Понятно… А если я напишу заявление участковому для составления протокола? Да, я готова… Спасибо, я подумаю.
Я сделала паузу, изображая внимательное выслушивание инструкций. В гостиной воцарилась мертвая тишина. Даже телевизор, казалось, притих. Я видела, как из угла глаза: Людмила Петровна замерла, ее рука с чашкой зависла в воздухе. Игорь медленно повернул голову в мою сторону, его лицо стало каменным. Света прижала к себе Данилу. Максим смотрел на меня с немым ужасом.
— Хорошо, — продолжила я, все так же громко.
— То есть алгоритм такой: я пишу заявление, приходит участковый, составляет протокол о нарушении правил регистрации… Да, на всех троих взрослых… Потом постановление о штрафе… Нет, выселением по решению суда это не грозит, только штрафы. Но если после штрафа они не уедут, можно повторно… Поняла. Большое спасибо.
Я нажала на экране, будто завершая звонок, и с деловым видом прошла на кухню, делая вид, что ищу блокнот. Мои руки дрожали, но я сжала их в кулаки. Эффект был именно таким, на какой я надеялась.
На следующий день атмосфера в квартире резко переменилась. Былая уверенность родни дала трещину. Они перешептывались, бросали на меня косые, нервные взгляды. Игорь впервые за все время помыл за собой чашку. Людмила Петровна пыталась завести со мной разговор о погоде, но я односложно отвечала и уходила. Я давила, не опускаясь до крика. Я создавала невыносимую психологическую обстановку, где каждый их шаг мог быть последним перед визитом «участкового».
Их ответ не заставил себя ждать. Вечером я села на кухне с ноутбуком, чтобы разобраться с рабочими письмами. Ноутбук был моим рабочим инструментом, довольно дорогим, купленным в рассрочку год назад. Я встала, чтобы налить себе воды, оставив его открытым на столе.
Игорь проходил мимо, направляясь к холодильнику. Он шел небрежной, разболтанной походкой, как всегда. Но в узком пространстве кухни он как-то особенно неловко развернулся, его локозь задел край чашки с остатками чая, стоявшей рядом с ноутбуком. Чашка упала. Не на пол. Она упала прямо на клавиатуру открытого ноутбука.
Я обернулась на звук. Чашка перевернулась, темная жидкость широкой лужей разлилась по клавишам, заливая тачпад и стекая в щели корпуса. Экран мигнул и погас.
— Ой, блин, — равнодушно произнес Игорь, глядя на это. — Нечаянно.
Я стояла, не в силах пошевелиться. Это было не «нечаянно». Это был точный, выверенный удар. Удар по тому, что было моим, важным и дорогим. Ответ на мой звонок «юристу». Примитивная, но эффективная месть: раз ты грозись законом, мы испортим твою вещь, и ничего ты не докажешь.
— Ты… — мой голос сорвался. Я подбежала, схватила ноутбук, перевернула его. Жидкость капала на пол. Я нажала на кнопку питания. Ничего. Только тихий щелчок и полная тишина. — Ты сделал это намеренно.
— Чего? — он нагло поднял брови. — Я случайно задел. Ты сама поставила чашку где попало. Техника безопасности, вообще-то.
В дверях кухни уже стояли Людмила Петровна и Максим.
— Что случилось? — спросила свекровь, но в ее глазах не было ни капли удивления.
— Он залил мой ноутбук, — сказала я, и голос мой наконец обрел сталь. — Рабочий ноутбук. Стоимостью восемьдесят тысяч рублей. Со всей служебной информацией.
— Опять драма, — вздохнула Людмила Петровна. — Развелось техники, а как обращаться — не учат. Ну, просохнет, чего панику разводить.
— Он не просохнет! — крикнула я, теряя остатки самообладания. — Он сгорел! Он уничтожен! И ты, — я ткнула пальцем в Игоря, — заплатишь за него!
— Ага, щас, отсыплю из золотого запаса, — он фыркнул и, достав из холодильника банку пива, направился в гостиную, как ни в чем не бывало.
Я перевела взгляд на Максима. Он смотрел на залитый ноутбук, потом на спину уходящего брата, потом на меня. В его глазах шла борьба. Но когда он заговорил, его слова были тихими и предательскими:
— Аль… Он действительно не специально. Тесно тут всем. Нечаянность…
— Нечаянность? — переспросила я так тихо, что он замер. — Максим, это твой брат уничтожил мою собственность. В нашем доме. И ты защищаешь его. Защищаешь того, кто нарочно, из злости и пакости, сломал мою вещь. Значит, ты с ним.
Я не стала ждать ответа. Я взяла мертвый, липкий ноутбук, аккуратно обтерла его полотенцем и понесла в спальню. Не для того чтобы поплакать над ним. А для того чтобы положить его рядом с коробкой документов. Он стал вещественным доказательством. Точкой невозврата.
Их ответ был дан. Грязно, подло, но эффективно. Теперь был мой ход. И на этот раз я не собиралась разговаривать по телефону. Я собиралась сделать реальный звонок. Туда, где не работали ни манипуляции, ни слезы, ни упреки в неблагодарности.
Туда, где работали только факты, протоколы и буква закона.
Утро началось непривычной тишиной. Даже Данила не плакал. Я проснулась раньше всех, еще до рассвета. Аккуратно, чтобы не разбудить Максима, оделась в строгие черные брюки и белую блузку — свой «официальный» костюм для важных встреч. Я собрала волосы в тугой пучок. Сегодня мне нужна была не эмоция, а безупречный образ законопослушной гражданки, защищающей свои права.
Из коробки в шкафу я достала папку с документами: свое свидетельство о собственности на долю в квартире (выписка из ЕГРН), свой паспорт, а также распечатанную справку о составе семьи, где значились только мы с Максимом. Рядом положила испорченный ноутбук.
Максим проснулся, когда я уже пила кофе на кухне в одиночестве. Он выглядел разбитым, невыспавшимся.
— Ты куда так рано? — хрипло спросил он.
— По делам, — коротко ответила я, не глядя на него.
— Алиса… насчет ноутбука… Я поговорю с Игорем…
— Не надо, — я отпила кофе и поставила чашку в раковину с тихим, но отчетливым стуком. — Уже поздно. Ты все уже сказал. Своим молчанием. Своим бездействием.
Я вернулась в спальню, взяла папку и ноутбук, и вышла в прихожую. Максим последовал за мной.
— Что ты задумала? Позвонила опять куда-то?
— Нет, — сказала я, надевая туфли. — На этот раз я не звоню. Я иду лично.
Я вышла из квартиры, оставив его стоять посреди прихожей. У меня был четкий план. Сначала участок полиции, где я напишу заявление о порче имущества. Затем — звонок участковому по месту жительства с просьбой о визите для составления протокола о проживании без регистрации. Я шла твердым шагом, и с каждым шагом страх отступал, уступая место холодной, почти машинальной решимости.
На участке меня приняли без особого энтузиазма, но внимательно. Я изложила факты: дата и обстоятельства порчи, примерная стоимость ущерба, данные виновника, которого я, как хозяйка квартиры, прошу привлечь к ответственности. Полицейский, уставший мужчина средних лет, слушал, кивая.
— Соседи, родственники… Грязно, — вздохнул он, заполняя бланк. — Но заявление примем. Ущерб-то серьезный. Будем разбираться. Можете вызывать участкового для осмотра места происшествия.
Я вышла из отдела, держа в руках талон-уведомление. Первая часть плана была выполнена. Теперь вторая, главная. Я набрала телефон участкового, номер которого взяла заранее. Представилась, коротко объяснила ситуацию: в моей квартире более десяти дней проживают лица без регистрации, отказываются покинуть помещение, кроме того, сегодня утром был причинен существенный материальный ущерб. Я прошу приехать и составить протокол.
Участковый, судя по голосу, был не в восторге, но отказать не мог. «Ждите, подъедем в течение дня».
Я вернулась домой. Было около одиннадцати утра. В квартире царило сонное безделье субботнего дня. Игорь спал на диване в гостиной. Людмила Петровна и Света смотрели телевизор. Они покосились на меня, но ничего не сказали. Вид у меня был слишком официальный и несуетный, чтобы не вызвать подозрений.
Я прошла в спальню и стала ждать. Максим заглянул.
— Где была?
— В полиции. Писала заявление на твоего брата за порчу имущества. И вызвала участкового. Он будет здесь через пару часов.
Лицо Максима стало пепельно-серым.
— Ты сошла с ума! Зачем?!
— Чтобы закончить то, что ты не смог, — ответила я, глядя в окно.
Примерно через час раздался звонок в дверь. Твердый, служебный. Я пошла открывать. На пороге стояли два человека в полицейской форме — участковый, мужчина лет сорока с серьезным лицом, и его напарница.
— Сергеева Алиса? По вашему вызову.
— Да, проходите, пожалуйста.
Когда полицейские вошли в прихожую, в квартире началась тихая паника. Игорь вскочил с дивана, Людмила Петровна замерла в кресле, Света схватила Данилу. Максим стоял в дверях комнаты, похожий на приговоренного.
Я коротко, четко, без эмоций изложила ситуацию: я собственник, данные лица прибыли в гости на неделю, но проживают уже более двух недель, регистрации не имеют, просьбы покинуть квартиру игнорируют, сегодня утром одним из них умышленно испорчена дорогостоящая техника.
Я показала документы на квартиру, свой паспорт, заявление из полиции и мертвый ноутбук.
Участковый попросил паспорта у «гостей». Руки у Людмилы Петровны тряслись.
— Мы родственники! Сын тут живет! Это наш дом!
— Ваш сын — один из собственников, — спокойно пояснил участковый, просматривая паспорта. — Но факт нарушения правил регистрации налицо. Проживаете свыше допустимых 90 дней без временной регистрации. Это административное правонарушение.
Он начал заполнять протокол, записывая их данные. Игорь попытался буянить:
— Да что вы ей верите! Она сама нас сюда позвала, а теперь выживает!
— Ваши претензии можете изложить отдельно, — сухо ответил напарник участкового. — Сейчас составляется протокол на вас. По статье 19.15.1 КоАП РФ. Штраф от двух до пяти тысяч рублей. На каждого из вас, не имеющих регистрации. И на собственника, допустившего проживание, тоже.
Тут вступил Максим. Но не так, как я ожидала. Его лицо было искажено не злостью на меня, а бешенством на всю эту унизительную ситуацию, в которую его загнали.
— Я собственник! И я не допускал! Они приехали на неделю! Я требую, чтобы они покинули мою квартиру! Сейчас же! — его голос гремел, заполняя всю квартиру. Он смотрел на мать, и в его взгляде не было ни капли сыновьей жалости, только холодная ярость. — Мама, вы слышите? Вы перешли все границы. Собирайте вещи. Сейчас же. Я вас отвожу на вокзал. Билеты куплю куда угодно, но вы уезжаете. Сегодня.
Людмила Петровна попыталась зарыдать, сделать последнюю ставку на жалость, но участковый пресек это на корню:
— Мадам, будете рыдать — увезем для дачи показаний. Спокойнее. Получайте протокол. И исполняйте требование собственника. Иначе следующее — выдворение.
Это было финальным аккордом. Закон, в лице этих уставших полицейских, оказался сильнее манипуляций, слез и криков о крови. Они поняли, что игра проиграна.
Сборы проходили в гробовом молчании. Игорь, бледный, молча кидал свои вещи в чемодан. Света, плача, собирала детские вещи. Людмила Петровна что-то бормотала сквозь слезы, пытаясь что-то сказать Максиму, но он отворачивался. Он был неумолим.
Через два часа они стояли в прихожей с теми же чемоданами, с которыми приехали. Максим взял ключи.
— Я довезу их до вокзала, улажу все, — сказал он мне, не встречаясь взглядом. В его голосе была пустота.
Я кивнула. Дверь закрылась за ними.
Я осталась одна в квартире, которая внезапно оглушила меня своей тишиной и пустотой. Повсюду лежали следы их присутствия: крошки на диване, пятно от чая на полу кухни, чужие запахи. Я медленно обошла все комнаты, как будто проверяя, цел ли мой дом после оккупации.
Он вернулся поздно вечером. Сказал, что купил им билеты до их города, посадил на поезд. Денег дал. Больше они не приедут.
Мы сидели в гостиной, в темноте, не включая свет. Между нами лежала пропасть, заполненная обломками доверия, уважения и той жизни, что была до их приезда.
— Прости, — тихо сказал он. Это было первое слово за много часов.
— Мне не за что тебя прощать, — так же тихо ответила я. — Ты не ударил меня. Не обманул. Ты просто… не был рядом, когда нужно. И этого не исправить.
Он опустил голову. Мы оба знали, что это правда.
Они уехали. Война закончилась. Победой ли? Я отстояла свой дом, свое право на свою жизнь. Но цена оказалась чудовищной. Тишина вокруг была куплена тишиной между нами. И я не знала, сколько времени понадобится, чтобы залатать эти дыры, или возможно ли это вообще.
Я подошла к окну, за которым горели огни чужого, безразличного города. Мой дом снова был моим. Но был ли он по-прежнему нашим? Ответа на этот вопрос в темноте вечера не было.