На кухне пахло вчерашним салатом, подогретой картошкой и каким‑то сладким сиропом, которым мама Зои щедро залила пирог. Голова у меня была тяжёлая, не от вчерашнего веселья, а от бессонной ночи: я до самого рассвета перебирала в памяти лица, тосты, пожелания. И конверты. Эти бесконечные конверты, которые мне то совали в ладонь, то запихивали в букет, то незаметно подкладывали под тарелку.
Я сидела за столом в мятой домашней кофте, глядела, как свекровь в своём неизменном халате суетится у плиты, и ощущала липкий след от вчерашней помады на кружке. Муж потягивал через край бокала густой вишнёвый напиток, зевая и щурясь, тёща с тестем спорили о том, кто будет разогревать котлеты. Всё было так буднично, что вчерашнее торжество казалось сном.
И вдруг меня словно кольнуло изнутри.
— Мам… — я сама удивилась, как громко это прозвучало. — А где конверты с деньгами от родни? Мы же вам их сберечь поручили.
Казалось, в воздухе что‑то щёлкнуло. Свекровь ещё секунду назад звенела связкой ключей, выискивая нужный из десятка, и улыбалась чему‑то своему. Муж громко отодвинул стул, встал, поднял свой бокал, будто собираясь сказать тост.
— Давай, мама, продемонстрируй всем свою обновку! — торжественно провозгласил он. — Сейчас выйдет в жемчугах и в новой шубе, как царица.
Кто‑то хихикнул. Отец мужа усмехнулся, тётка по отцовской линии фыркнула. Все ждали, что сейчас начнётся лёгкая перепалка: свекровь всплеснёт руками, скажет своё привычное «да ну вас», достанет пухлый конверт, и все облегчённо выдохнут.
Но вместо этого в кухне стало так тихо, что я услышала, как тикают настенные часы и как потрескивает масло на сковороде.
Связка ключей в руках свекрови замерла. Лицо у неё как‑то вытянулось, уголки губ дрогнули. Муж, ещё с полуподнятой рукой, вдруг выронил бокал. Стекло звонко ударилось о плитку, вишнёвые капли разбежались алыми брызгами по полу.
— Осторожнее! — вскрикнула его сестра, подскакивая со стула. — Сейчас наступишь.
А я в это время уже не видела ни брызг, ни расколовшегося бокала. В голове промелькнули вчерашние сцены, одна за другой, как вытаскиваемые из стопки фотографии.
Тётушка из дальнего посёлка жмёт мне руку, в другой руке — белый плотный конверт.
— Вот, доченька, вам с Серёженькой. На начало жизни. Только смотри, не разболтайте, держите при себе.
Племянник мужа, щуплый подросток, мнётся у стола, вытаскивает помятый, но тоже честно отложенный конвертик.
— Это от нас с мамой… немного, но от души.
Их было так много, этих моментов. Конверты разного цвета и размера, с надписями «молодым», с цветочками, совсем простые. Я в какой‑то момент уже начала путаться — кто что дал, кто только обещал. И тогда свекровь, сияя, как всегда, когда чувствует себя в центре, хлопнула в ладони:
— Так, всё! Давайте кончать этот базар. Даша, складывай всё вот сюда, — она пододвинула ко мне шкатулку, в которой обычно хранили семейные фотографии. — А потом я у себя всё уберу. У меня железная дверь, тяжёлый шкаф с замком, в подъезде запись ведётся. У меня не пропадёт, отвечаю.
— Лучше бы у молодых осталось, — проворчал дядя Паша, уже тогда поджимая губы. — Чего это всё к тебе тащить?
— Да потому что знаю я вас, — отрезала она, щёлкнув пальцем по его тарелке. — То к одним зайдёте, то к другим, то забудете где‑нибудь. А у меня порядок. Я как в банк положу.
Все покрутили носами, но промолчали. А я, уставшая и счастливая, только благодарно кивнула: ну правда, у неё и правда всё по полочкам, аккуратность — её гордость.
И вот сейчас эта самая «самый надёжный хранитель» стояла посреди кухни, сжимая в пальцах ключи, и молчала.
— Мама, — уже тише повторил Серёжа, — ну что ты. Скажи, где они.
— Да… да у меня, где же ещё… — свекровь будто споткнулась о собственные слова. — В шкафу. Как положили, так и лежат. Я же… я же ночью ещё проверяла… после того как всех проводили…
Она торопливо вышла в коридор, каблуки её домашних туфель загрохотали, будто по пустому ведру. Мы с Серёжей переглянулись, и он, выдохнув, двинулся следом.
Квартиру я знала уже почти наизусть, но в этот момент всё казалось чужим. Шкаф в спальне свекрови, тяжёлый, с блестящей накладкой замка, всегда наводил на меня священный трепет. Там лежали её документы, драгоценности, какие‑то непонятные папки.
Сейчас она судорожно поворачивала ключ, рукой срывая магнитик со старой фотографии на дверце.
— Вот, — пробормотала она и распахнула дверцу.
Внутри, на верхней полке, стояла та самая шкатулка с «семейными» розочками по краю. Свекровь потянулась, сняла её, поставила на кровать. Я услышала, как за моей спиной сгрудились люди, послышалось шуршание одежды, вздохи.
Крышка открылась. Внутри были фотографии, старые поздравительные открытки, какие‑то чеки. Конвертов не было.
— Да вы что… — свекровь заморгала, торопливо начала перебирать содержимое. — Как это… Я же сама… Я своими руками складывала… Вот сюда, в уголок… Тут же…
Сквозь этот нелепый шорох бумажек прорвался спокойный голос дяди Паши:
— Я, между прочим, Лене уже давал как‑то. Тоже «на пару дней». До сих пор «лежит у неё в шкафу». — Он демонстративно сложил руки на груди. — Я тогда ещё себе сказал: последний раз.
— Да что ты плетёшь! — вспыхнула тётка Зоя. — Тут такое случилось, а он свои старые обиды припомнил. Лучше скажи, Лена, — её голос стал ядовито‑сладким, — шубка у тебя новая откуда? Такая, знаешь ли, не дешевая. Как раз накануне торжества появилась.
— Не твоё дело, — свекровь резко захлопнула шкатулку. Щёлкнуло так громко, что я вздрогнула. — Я работала всю жизнь, между прочим! Я себе позволить не могу, что ли?
Серёжа побледнел, почесал затылок, будто надеялся, что, если потереть нужное место, всё вернётся, как было.
— Мама, хватит. Давай спокойно. Деньги — это не шутки. Где они? Может, ты переложила? Давай шкаф весь посмотрим.
Началась суматоха. Муж залез на стул, стал перебирать коробки на верхней полке, свекровь вытаскивала из глубины свёртки с постельным бельём, какие‑то пакеты. В спальне запахло старой лавандой от саше и чем‑то затхлым, бумажным.
Я, чтобы не стоять столбом, опустилась на колени перед нижней полкой, стала выдвигать ящички. Туда, в те самые ящички, мне никогда не позволяли заглядывать. Там лежали её сумочки. Одну я выдвинула — тяжёлая, кожаная, любимая. Открыла клапан, хотя внутренний голос шептал: «Не надо. Это уже слишком».
Внутри пахло пудрой и чем‑то металлическим — старыми монетами, что ли. Среди платочков и рассыпавшихся таблеток от головы лежал сложенный вчетверо плотный листок. Потом ещё один, и ещё.
Я автоматически взяла их в руки. Под пальцами шуршала гладкая бумага с печатями. Я разогнула первый.
«Квитанция об оплате». Ниже — сумма, написанная прописью, и назначение: «Погашение задолженности за бытовую технику по договору рассрочки». Второй листок: «Выкуп золотых изделий из ломбарда». Третий — опять о каком‑то долге, уже за коммунальные услуги, с пометкой «предупреждение о возможном отключении».
Слова прыгали перед глазами. Даты — совсем недавние, одна вообще вчерашняя. Суммы были такими, что кожа на ладонях вспотела: я ясно понимала, что это не мелочь из кошелька, это как раз то, что обычно и дарят «на новую жизнь».
Я вдруг очень отчётливо увидела вчерашнюю свекровь: как она суетливо собирала грязную посуду, как несколько раз выходила «проветриться» в коридор, как кто‑то звонил ей, а она шептала в трубку, отвернувшись к стене. Тогда я списала всё на усталость и организационные вопросы. Сейчас картинка сложилась.
Никаких грабителей. Никакой таинственной пропажи из шкафа с железной дверцей. Просто чёрная дыра, в которую, судя по квитанциям, годами исчезали чужие деньги.
За спиной гулко спорили. Дядя Паша увлёкся, стал перечислять, кто ещё когда‑то «выручал» Лену. Тётка Зоя взвизгивала, что она бы своим детям никогда такого не сделала. Кто‑то из младших всхлипывал, забыв, что плакать вроде бы ещё рано.
— Я никого не обманывала! — голос свекрови сорвался на истерику. — Я всё верну! То есть… они найдутся! Кто‑то забрал, вот увидите!
Серёжа стоял у распахнутого железного шкафа, опершись рукой о дверцу. Глаза у него были стеклянные, он смотрел вглубь этого шкафа, где уже не осталось ни шкатулки, ни конвертов, только аккуратно сложенные простыни да старые документы.
Я поднялась с колен, чувствуя, что ноги ватные. Листки в руке будто накалились — ладонь жгло, пальцы дрожали. Я вышла в коридор, прислонилась спиной к дверному косяку кухни. Оттуда доносились голоса — возмущённые, обиженные, жалкие.
Свекровь уже перешла на жалобный тон, всхлипывала, уверяла всех, что она «честный человек» и что на неё клевещут. Муж молчал. Я знала, что он стоит, как вкопанный, у этого шкафа, будто там, между стопками одеял, вдруг чудом появится наша новая жизнь — в белых конвертах.
Я сжала квитанции так сильно, что бумага смялась и хрустнула. В голове вертелась одна и та же мысль: вот сейчас я зайду, положу эти листки на стол — и всё. Никто уже не сможет сделать вид, что верит в сказку про таинственного вора. Но тогда всё разлетится. Их семья, их привычное «мы же родные, у нас всё по‑честному». Моё уважение к этой женщине, которой вчера я доверяла, как себе. И, возможно, что‑то между мной и Серёжей.
А если промолчать — мы потеряем не только эти деньги. Я потеряю себя, своё ощущение справедливости. Я буду каждый раз, глядя свекрови в глаза, вспоминать эти холодные печати и вчерашние пожелания «пусть деньги приумножатся».
Я стояла в дверях кухни, слушала, как ломается чей‑то голос, как посуда звенит о стол, и понимала, что времени почти не осталось. Мне нужно было решить, кем я буду для этой семьи: тихой удобной девочкой, которая всё проглотит, или той, кто вытаскивает правду на свет, даже если от этого всем больно.
Я всё‑таки сначала махнула рукой Серёже.
— Пойдём, — прошептала, — мне надо тебе кое‑что показать.
Он оторвался от этого пустого шкафа будто с трудом, как будто рука к дверце приросла. Взгляд мутный, шаги тяжёлые. В комнате было накурено от вчерашних гостей, пахло увядшими цветами и чем‑то кислым от стоявших блюд. Я захлопнула дверь, чтобы заглушить гул из кухни, и сунула ему в ладонь помятые бумажки.
— Посмотри даты, суммы, назначения, — голос у меня дрогнул, но я старалась говорить ровно. — Это не просто какая‑то старая история.
Он провёл глазами по первой бумаге, по второй, по третьей. Лицо у него стало белым, как наволочка на нашей новой подушке.
— Это… ерунда, — выдавил он. — Ты не знаешь, как тут всё… Может, это соседку просили оплатить, ну, мало ли… И вообще, конверты… Их украли. Мама сказала, что шкаф не запирала. Кто‑то залез. Ты сама видела, сколько народу ходило…
— Серёж, — я шагнула ближе, чувствуя, как во рту пересохло. — Тут сумма почти копейка в копейку с тем, что нам вчера подарили. И даты… Одна — вчера. Вчера, понимаешь?
Он мотнул головой, будто отмахиваясь от назойливой мухи.
— Не хочу это слушать, — прошептал он. — Я не буду сейчас думать о том, что… Мама… Нет. Всё проще. Ошибка. Подлог. Ты… ты сама не знаешь, как всё было. Может, кто‑то увидел, где шкатулка стоит…
В кармане моего платья затрещал телефон. Вибрация отдала в ребро, я вздрогнула. На экране высветилось семейное собрание в телефоне: одна за другой вспыхивали новые строчки. «Ну что, молодые, сколько вам надарили?», «Не забыли, что обещали показать, что купите сперва — технику или поездку?», «Считайте, не стесняйтесь, мы же от души».
— Видишь? — я подняла на него глаза. — Им всем кажется, что они вложились в нашу с тобой жизнь. А эти деньги уже ушли в чью‑то чужую дыру. И мы сейчас будем улыбаться и врать?
Он уставился на пол, на наши новые носки, ещё пахнущие магазинным крахмалом. Молчал. А из кухни уже донёсся знакомый визгливый тон свекрови:
— Да она сама всё спрятала! Я таких знаю! Молодая, жадная, вот и придумала историю! Теперь я виновата! Да если бы не я, свадьбы бы не было!
Я почувствовала, как во мне что‑то щёлкнуло. Стало даже как‑то спокойно, будто решение приняло себя само.
— Ладно, — сказала я тихо. — Тогда давай выйдем и просто спросим её при всех. А заодно покажем вот это.
Я выскользнула в коридор, дыхание стало частым. На кухне было душно, чайник шипел на плите, окна запотели. Родня толпилась у стола, кто‑то держал в руках блюдо с пирогом, забыв поставить. Свекровь стояла посреди, красная, вспотевшая, с уже размазанной тушью.
— Лена, — строго сказала тётка Зоя, — ты либо объясни людям, либо успокойся. Это не смешно.
— Объяснить? — свекровь взмахнула руками. — А что объяснять? Она, — палец метнулся в мою сторону, — сидела рядом со шкатулкой! Вот и ответ! Хотела меня опозорить! Карьеру себе строит, вот и решила показать, какая она честная, а свекровь вором выставить!
— Хватит, — я сама удивилась, насколько чужим и твёрдым прозвучал мой голос. — Не надо меня больше обвинять.
Я положила на стол скомканные бумажки. Тишина звякнула громче любой посуды. Кто‑то придвинулся поближе, зашуршала одежда. Дядя Паша взял верхнюю бумагу, уселся, прищурился.
— Это что? — пробормотал. — Уплата… за холодильник по договору… Ого… Дата вчерашняя.
Младшая золовка, Оля, всё это время стояла в дверях, вцепившись руками в косяк. Сейчас она вдруг решилась, шагнула ко мне и сунула мне ещё одну бумагу, сложенную вчетверо.
— Я не хотела… — прошептала. — Но пусть уже все знают. Мне в отделении дали, когда мама забытые бумаги оставила. Я… просто смотрела.
Это была распечатка по счёту. Я развернула её, и у меня внутри всё похолодело. Суммы, списания, помета о том, что родительская квартира стоит под каким‑то обременением. Слова плясали перед глазами, но смысл был ясен: эта дыра тянулась уже годами, и наша свадьба стала просто ещё одной доской, закрывающей щель.
Я положила и её рядом. Никто уже не дышал. Только чайник завизжал, и кто‑то машинально выключил газ.
— Это неправда! — взорвалась свекровь. — Предатели! Дети против родной матери! Да, нам с отцом тоже нужны деньги! Мы что, не люди? Я всё равно бы вернула! Я на время взяла! На неделечку! Чтобы нас не выставили из… — она осеклась, но было поздно, — из нашего дома!
Старшие родственники загудели. Кто‑то возмущённо ахнул, кто‑то покачал головой. Дядя Паша поднялся, тяжело опираясь на стол.
— Лена, — сказал он тихо, но так, что все замолчали. — Ты сына не предупредила. Ты невестке в глаза смотрела и обещала, что прибережёшь. А сама…
Свекровь вдруг осела на стул и разрыдалась, закрыв лицо ладонями.
— Это всё жизнь такая, — причитала она. — Это всё эти цены, эти бумаги бесконечные, эти… Я старалась, как могла! А вы… Вы неблагодарные! Я вам свадьбу сделала, столы накрыла, гостей созвала! А вы мне в ответ… суд устроили!
Серёжа до этого молчал, стоял у стены, как чужой. Сейчас он сделал шаг вперёд. Я увидела, как у него подрагивают пальцы.
— Мам, — голос сорвался, но он продолжил. — Я тебя люблю. Но то, что ты сделала, — это не про любовь. Ты меня обманула. Ты нас обманула. Я бы отдал тебе всё, если бы ты просто сказала. Но ты забрала, как будто по праву. И ещё… ещё выставила виноватой мою жену.
Она вскинула на него заплаканные глаза.
— Ты что, и ты против меня? Сын?! Я же для тебя всю жизнь…
Он сжал кулаки, будто держал в руках невидимую верёвку.
— Я не против тебя. Я против того, как ты обращаешься с нами, как с кошельком без дна. Я тебя не брошу, слышишь? Мы что‑нибудь придумаем, разберёмся с этими бумагами. Но больше ни одной нашей копейки ты в руки не получишь. Никогда. Всё, что наше, будет только нашим. Хочешь помочь — будем решать вместе, открыто. Но тайно брать — больше не будет.
Это «никогда» прозвучало глухо, как удар крышки старого сундука. Свекровь снова зарыдала, уткнулась в платок, кто‑то из тёток начал её жалеть, кто‑то, наоборот, поджимал губы, шепча про позор.
Гости стали постепенно расходиться: одни, бурча, что «стирку грязного белья надо дома устраивать, а не при всём роде», другие — задерживаясь, подмигивая мне, мол, держись. Тётка Зоя аккуратно сложила бумажки, положила в мой блокнот.
— Завтра пойдёте к знакомому правоведу, — сказала она. — Пусть посмотрит, что там можно сделать, чтобы вас не втянули ещё глубже.
Так начался самый приземлённый, тяжёлый этап нашей семейной жизни. Вместо прогулок после работы — очереди в разных учреждениях, разговоры с людьми в строгих костюмах, пересмотр каждого рубля. Мы с Серёжей сидели по вечерам над тетрадью, делили: вот это — на наши нужды, вот это — родителям, но строго по договорённости, не больше, чем можем позволить без ущерба для себя.
Однажды я прямо сказала ему, глядя в глаза, при свете тусклой кухонной лампочки:
— Я с тобой. Но только если всё между нами будет честно. Никаких тайных решений за моей спиной, никаких «мама попросила, я отдал». Наш дом — не придаток к их бездонной яме. Если хочешь, чтобы мы были семьёй, наш кошелёк отделяем от их проблем. Иначе я просто не выдержу.
Он долго молчал, глядя на свои ладони, потом кивнул.
— Я понял. Больше — никаких секретов.
…Прошло несколько лет. Мы сидели уже в нашей собственной, хоть и крохотной, но такой родной квартире на окраине. Стены мы красили сами, пол стелили сами, в углу стоял старенький, но исправный шкаф, пахло жареными пирожками и корицей. На столе — простая скатерть, пара салатов, домашний торт. Мы отмечали очередной год нашей семьи.
Гости приносили скромные подарки, кто‑то незаметно вкладывал конверт между страниц поздравительной открытки. Я брала их и привычно тянулась к небольшому железному ящику с замком, который стоял на верхней полке шкафа. Сегодня мы заранее достали его, поставили прямо на тумбу у стола. Ключ лежал посередине между мной и Серёжей. Иногда наши пальцы одновременно к нему прикасались, и мы переглядывались с тихой улыбкой: теперь всё — пополам, всё — в открытую.
Свекровь пришла позже всех. Стала заметно тише, плечи опали, в глазах поселилась какая‑то усталость. На ней было простое тёмное платье, в руках — связка хризантем в шуршащей бумаге и помятый бумажный пакет.
— Я надолго не задержусь, — пробормотала она, переступив порог. — Знаю, вы без меня обойдётесь… Но всё же праздник.
Она огляделась, задержала взгляд на нашей старенькой, но ухоженной мебели, на занавесках, которые мы с Серёжей выбирали вместе. Потом тихо вздохнула и протянула мне пакет.
— Это… немного, — сказала она. — Что смогла сложить. По чуть‑чуть откладывала. Это вам. Тогда, на свадьбу… Я ведь обещала…
Пакет был тяжёлым, шуршащим. Я чувствовала, как внутри перекатываются купюры, наверное, самых разных достоинств. Но я не раскрыла его. Просто кивнула, поставила пакет на ту же тумбу, рядом с железной шкатулкой с замком.
— Спасибо, — сказала я. — Потом разберём. Сейчас садитесь, торт остынет.
За столом все говорили о чём угодно, только не о прошлом. О погоде, о соседях, о сериалах. Свекровь ела мало, больше держала чашку с чаем, согревая о неё пальцы. В какой‑то момент наши взгляды встретились. В её глазах было то ли извинение, то ли просьба о понимании. Я просто кивнула. Я знала: простить до конца у меня, может быть, так и не получится, но и мстить мне не хотелось.
Когда гости разошлись, мы с Серёжей вдвоём остались на кухне. Он взял с тумбы пакет, помял в руках.
— Будем считать? — спросил он.
— Не сейчас, — ответила я. — Положим в ящик, а когда решим, на что их направить, достанем. Главное — теперь мы сами решаем. И сами отвечаем.
Мы вместе открыли шкатулку, сложили туда новые конверты и этот пакет. Ключ снова лег между нами на стол. Я посмотрела на него и вдруг очень ясно почувствовала: доверять можно людям, но отвечать за границы и за плоды своего труда должны мы сами. Никому, даже самым близким, нельзя отдавать право распоряжаться нашей жизнью.