«Следователи Харьков и Лихачёв встретили меня словами: "Вражина! Заговорщик!"» - так генерал-майор Романов описывал свой первый допрос на Лубянке в январе сорок второго.
Под Москвой только-только отбросили немцев, до Сталинграда оставалось полгода, а начальника штаба Южного фронта уже тащили по коридору внутренней тюрьмы за то, что он посмел сказать правду о первых месяцах войны.
Но прежде чем рассказать, как ломали генерала, стоит вспомнить, откуда он взялся.
В деревне Кунисово Калининской области зимы были длинные, а семьи большие. Третьего февраля 1900 года в одной из таких семей, крестьянской и небогатой, появился на свет мальчик Фёдор. Фамилия у него была царская, но никому от этого легче не делалось, ибо Романовых по России водилось пруд пруди.
Жизнь мальчика из Кунисова пошла так, как у тысяч его ровесников. В марте девятнадцатого, едва исполнилось девятнадцать лет, он вступил в Красную армию. Гражданская война бросала его по фронтам, и из этой каши он вышел живым, что само по себе было удачей.
А потом Романов засел за учёбу, и вот тут его судьба свернула в необычную сторону. Он окончил два факультета Военной академии имени Фрунзе: общевойсковой и разведывательный.
Читатель, вдумайтесь, крестьянский сын из калининской глуши прошёл два полных курса высшего военного образования. По пальцам можно было пересчитать генералов РККА с такой подготовкой.
В тридцать девятом ему присвоили звание комбрига. Потом была Финская война, штабная работа в Московском военном округе, а 4 июня 1940 года Романов стал генерал-майором. До большой войны оставался ровно год.
Южный фронт создали 25 июня 1941 года, на третий день войны. Генерал-майор Романов получил должность начальника штаба.
Что творилось на юге в то лето, теперь хорошо известно. Быть начальником штаба фронта в сорок первом означало не спать ночами над картами и пытаться собрать разрозненные части в кулак, когда связь рвётся, а дороги забиты отступающими.
На штабных картах каждый день появлялись новые стрелы немецкого наступления, позиции наших войск менялись так быстро, что карандаши не поспевали.
Командующие менялись один за другим: сначала Тюленев, потом Рябышев, за ним Черевиченко, а к декабрю фронт принял Малиновский. Романов видел всё изнутри и картина складывалась скверная.
Восемнадцатая армия попала в окружение у Черниговки. Больше ста тысяч пленных, потеряны двести двенадцать танков и шестьсот семьдесят два орудия. Романов требовал резервов, слал в Ставку доклады, просил подкреплений. Ставка перебрасывала силы на другие направления, и у неё были на то свои резоны, ибо горело повсюду.
Романов говорил то, что видел, открытым текстом. Немцы наступают, наших бьют и войск не хватает. В сорок первом разница между честным докладом и «пораженчеством» определялась тем, кому доклад не понравился. А доклады Романова не понравились.
В ноябре сорок первого его перевели начальником штаба 27-й армии. Понижение ли это было или простая перестановка, никто ему не объяснил. Зато кто-то уже записал его слова о тяжёлом положении на фронте и отправил куда следует.
Двадцать восьмого ноября 1941 года войска Южного фронта отбили Ростов, и это стало первой крупной победой Красной армии в той войне. Победу Романов готовил как начальник штаба, но к моменту триумфа отношения к ней уже не имел.
Одиннадцатого января сорок второго за генералом пришли. Обвинение предъявили по страшному пункту «б» 58-й статьи - измена Родине, совершенная военным.
«Когда я был арестован, то абсолютно не мог себе представить, в чём меня могут обвинить», - говорил он потом.
Его привезли на Лубянку, а оттуда переправили в Сухановку. Читатель, возможно, не слышал этого названия, и хорошо, что не слышал. Спецобъект-110 располагался в бывшем Свято-Екатерининском монастыре под городом Видное.
Когда-то в этих кельях жили монахини, молились и постились. Теперь в тех же стенах сидели генералы и маршалы. Сто пятьдесят одиночных камер без дневного света, круглосуточное наблюдение. За четырнадцать лет существования через Сухановку прошло около тридцати пяти тысяч человек.
В декабре 1942 года следствие формально закончилось. Романову пообещали свободу и возвращение на фронт.
«С тех пор меня всё время обманывали выпуском из заключения», - писал он позже в письме Маленкову.
Ему обещали свободу в сорок втором, потом в сорок третьем. Потом перестали обещать. Война катилась на запад, бывшие сослуживцы Романова брали города, получали ордена и звания, а он сидел в одиночной камере и ждал. Наступил сорок пятый, Победа, салют над Москвой, а генерал Романов по-прежнему сидел.
Сидеть в одиночке год можно, два тоже, если характер крепкий. Но когда проходит третий год и четвёртый, а ни следователь не вызывает, ни суда не назначают, человеку начинает казаться, что о нём забыли все, включая тех, кто его посадил.
За сорок пятым пришёл сорок шестой, потом сорок седьмой и сорок восьмой. Ни суда, ни приговора, о генерале как будто забыли.
Признаюсь, я долго не мог понять, как можно десять лет держать человека без суда, а для системы, в которой существовал Романов, ответ был прост: можно, и никто не спросит. Следователь Комаров перелистал папку, посмотрел на генерала и сказал без тени сочувствия:
— Вы уже просидели десять лет без суда и следствия и ещё долго будете сидеть.
Перед судьями Романов предстал лишь весной пятьдесят второго. Десять лет жизни в тюремных застенках прошли в ожидании этого дня. За это время успели закончиться война и две послевоенные пятилетки. Но и тут вышла незадача, дело вернули на доследование. Доказательств не хватало даже по меркам Военной коллегии, а это, скажу я вам, были весьма нетребовательные мерки.
В 1951 году некий Рюмин, следователь с восемью классами образования (его потом назовут «кровавым карликом»), написал донос на самого министра госбезопасности Абакумова.
Абакумова арестовали, Рюмин пошёл на повышение, а залежавшиеся дела генералов снова вытащили из сейфов. Новое обвинительное заключение по делу Романова подписал Гоглидзе.
Главным свидетелем обвинения выступил Александр Иванович Запорожец, армейский комиссар первого ранга, бывший член Военного совета Южного фронта. Летом сорок первого они с Романовым работали бок о бок. Запорожец был человеком известным, по отзывам сослуживцев отличавшимся «высокомерием и необоснованной резкостью». Теперь эта резкость пригодилась.
— Подтверждаете ли вы, что Романов допускал пораженческие высказывания?
Запорожец кивнул.
— Подтверждаю.
Повторное слушание назначили на 22 августа, местом действия выбрали Лефортово. Адвокатов не было, генерал держал ответ лично.
— Я не отрицаю пессимизма, — объяснял он трибуналу. — Но касался он конкретных неудач на нашем участке фронта, а не исхода войны. Радоваться было нечему, однако пессимизм и пораженчество — вещи разные.
Аргументы не помогли. Вердиктом стали двенадцать лет лагерей, лишение прав и полная конфискация. С генеральским званием и боевыми орденами тоже пришлось расстаться. Человек, отсидевший десять лет без приговора, получил ещё два.
Но Романов, читатель, был далеко не один...
С 1941 года органы арестовали сто одного генерала и адмирала. Семьдесят шесть из них осудила Военная коллегия, а двенадцать умерли во время следствия, так и не дождавшись суда.
Судьбы их были похожи, как камеры в Сухановке.
Генерал-лейтенант авиации Туржанский просидел десять лет без суда, его осудили в марте пятьдесят второго и дали двенадцать лет.
Генерал-лейтенанта артиллерии Петрова взяли в мае сорок третьего. Ему вменили в вину «непартийную оценку» событий под Сталинградом и отправили в лагеря на четверть века. Двадцать пять, читатель, за то, что описал битву «непартийно».
А генерал-майор Теплинский, арестованный в апреле сорок третьего, прошёл сто восемь допросов и писал маршалу Василевскому, что у него вымогали признания лишением сна, избиениями и обещанием скорой казни.
Но потом наступил март 1953-го, и Сталина не стало. В июне арестовали всесильного Берию. Уже к середине июля в ЦК подписали секретный документ, давший старт пересмотру сфабрикованных дел.
Машина, которая десять лет перемалывала генералов, заработала в обратную сторону.
Свобода пришла к Романову в июле пятьдесят третьего вместе с полной реабилитацией. Погоны генерал-майора и отнятые награды вернули владельцу. А годом позже на кителе засиял новый орден Ленина, а следом Красное Знамя.
Умер Фёдор Николаевич в 1966 году, похоронен на Пятницком кладбище в Москве.
А до того, с января 1955-го и до отставки в пятьдесят девятом, бывший начальник штаба Южного фронта, выпускник двух факультетов Академии Фрунзе, служил старшим преподавателем военной подготовки в Московском нефтяном институте имени Губкина.
Он учил студентов-нефтяников читать топографическую карту.