Качели скрипели. Тима раскачивался всё выше, и его светлые вихры взлетали на каждом взмахе.
Я смотрела на него и думала о том, что через семь недель ему исполнится шесть. Три года он мой сын. Три года — и я уже не представляю жизни без этого скрипа, без этих вихров, без щербинки между молочными зубами.
– Мама, смотли, как высоко!
– Вижу, Тимош. Держись крепче.
Февральское солнце било в глаза. Парк пах мокрой листвой и холодом. Я поправила шарф и села на лавочку с облупившейся краской.
Обычный выходной.
А потом я увидела её.
***
Сначала подумала — показалось. Мало ли похожих женщин. Но походка. Эта чуть косолапая походка, когда носки слегка внутрь.
Настя.
Рука замерла на спинке качелей. Воздух застрял где-то в горле.
Она изменилась. Похудела сильно, скулы торчат, щёки запали. Коротко стрижена — раньше носила длинные волосы, каштановые, густые. И веснушки выцвели, почти не видно. Но это была она.
Моя лучшая подруга. Бывшая.
Пятнадцать лет дружбы. А потом — пять лет тишины.
Настя шла по дорожке, не глядя по сторонам. В руках — бумажный стаканчик с кофе. Куртка застёгнута до подбородка.
Я могла отвернуться. Встать, взять Тиму за руку, уйти. Она бы не заметила. Она же не поднимала глаз.
Но Тима закричал:
– Мама! Толкни меня!
И Настя подняла голову.
Наши взгляды столкнулись.
– Марин? — она остановилась. Стаканчик дрогнул в руке. — Марина, это ты?
Я встала.
– Привет, Насть.
Она подошла ближе. Глядела так, будто видит призрака. Потом перевела взгляд на качели. На Тиму.
– Это твой?
Голос хриплый. Она потёрла переносицу — этот жест я помнила. Всегда так делала, когда нервничала.
– Да. Мой сын. Тимофей.
Тима соскочил с качелей. Подбежал ко мне, вцепился в руку.
– Мама, кто это?
– Это... — я запнулась. — Это тётя Настя. Мамина знакомая.
Настя присела на корточки. Вглядывалась в Тиму долго. Слишком долго.
– Привет, Тимофей. Сколько тебе лет?
– Пять! — он показал растопыренную пятерню. — Скоро будет шесть!
Она улыбнулась. Улыбка вышла кривая, будто лицо разучилось это делать.
– Большой уже.
Потом выпрямилась. Повернулась ко мне.
– Не знала, что у тебя есть сын.
Я промолчала.
***
Мы сидели в кафе через дорогу от парка. Тима рисовал на салфетке, высунув язык от усердия. Окна запотели, пахло кофе и корицей.
– Три года назад усыновила, — сказала я. — Он был в детдоме.
Настя сжала чашку обеими руками. Уставилась в окно.
– Усыновила. Надо же.
– А ты как? Как ты вообще?
Она пожала плечами.
– Выкарабкалась. Два года уже не пью. Работаю в библиотеке. Живу с мамой.
Два года не пьёт. Значит, три года после роддома — пила. Три года, пока я оформляла документы, пока привыкала к слову «мама», пока Тима учился говорить.
– Рада за тебя, — сказала я.
И это была правда. И не совсем.
Она кивнула. Потом посмотрела на Тиму.
– Хороший мальчик. На тебя не похож.
Пальцы сами сжались под столом. Я взяла чашку, отпила. Кофе показался горьким.
– Приёмный же.
– Да. Точно.
Тима поднял голову.
– Мама, а что такое «плиёмный»?
– Это значит, что мама тебя выбрала, — быстро сказала я. — Из всех детей выбрала именно тебя.
Он улыбнулся. Щербинка между зубами. Глаза серо-зелёные, с жёлтыми крапинками у зрачка.
Настины глаза.
Те самые, которые я видела на старых фотографиях. На том снимке, где Настя смеётся на моём дне рождения, ещё до всего.
А она глядела на него. И я видела — не замечает. Не узнаёт.
Пять лет — это много. Младенец превратился в мальчика. Она держала его на руках один раз, в роддоме, перед тем как подписать отказ. Один раз — и отдала.
– Марин, — она повернулась ко мне. Глаза заблестели. — Я тебе никогда не рассказывала. Не могла. Но теперь...
Замолчала. Потёрла висок.
– Пять лет назад я родила сына.
Что-то тяжёлое упало в живот.
– Я знаю, — сказала я. Голос прозвучал чужим.
Она вздрогнула.
– Знаешь? Откуда?
– Ты же... Тогда, когда ты позвонила мне из роддома. Сказала, что подписала отказ. А потом пропала.
Она позвонила. Рыдала в трубку. Я пыталась её найти, но она сменила номер, съехала с квартиры. Растворилась.
Всё остальное я узнала полгода назад. Когда разбирала старые бумаги и нашла документы Тимы. Свидетельство о рождении. Имя матери — Анастасия Дмитриевна Корнеева.
Моя Настя.
Мой Тима.
– Я каждый день о нём думаю, — Настя говорила тихо, почти шёпотом. — Каждый день, Марин. Просыпаюсь и думаю — сколько ему сейчас. Что он любит. Как его назвали.
Тима рисовал. Не слушал нас. Рисовал дом с трубой и дымом.
– Ему было бы пять, — продолжала она. — Или уже шесть? Я не помню точную дату. Была... сама понимаешь, в каком состоянии.
Пять. Скоро шесть. Двадцать третье марта.
– Я мечтаю его найти, — она посмотрела на меня. Слёзы потекли по щекам, она их не вытирала. — Когда-нибудь. Когда буду готова. Когда буду достойна. Хочу просто увидеть, что с ним всё хорошо.
Я переводила взгляд с неё на Тиму. На его светлые вихры. На её серо-зелёные глаза в его лице.
Он сидел в метре от неё. Рисовал. Теребил ухо.
Она не узнавала.
Звуки вокруг стали ватными. Звон чашек — далёким. Я поняла, что не дышу, и заставила себя вдохнуть.
Сказать?
Прямо сейчас?
«Настя, это он. Твой сын. Я — его мама».
Слова стояли в горле. Толкались, рвались наружу.
И я их проглотила.
– Уверена, с ним всё хорошо, — сказала я вместо этого. — Его наверняка усыновили. Любят.
Настя кивнула. Вытерла глаза тыльной стороной ладони.
– Да. Наверное. Надеюсь.
Тима поднял рисунок.
– Мама, смотли! Это наш дом!
Настя улыбнулась ему.
– Красивый дом.
– А это ты, мама! — он ткнул пальцем в фигурку. — А это я!
Она смотрела на рисунок. На фигурки. На слово «мама».
И ничего не поняла.
***
Мы обменялись номерами. Настя сказала — давай созвонимся, посидим нормально, столько лет не виделись. Я кивала. Обещала.
А внутри — пустота.
Мы вышли из кафе. Тима держал меня за руку.
– Мама, а тётя Настя плидёт к нам в гости?
– Может быть, Тимош.
Настя присела перед ним.
– Ты хороший мальчик, Тимофей. Береги маму.
– Ладно! — он улыбнулся. Потом полез в карман и достал что-то. — Тётя Настя, это тебе!
Браслет. Сине-белый, из бисера. Кривой, с узелками.
– Тима! — я схватила его за руку. — Это же ты мне делал!
– Я ещё сделаю! — он надулся. — А тётя Настя глустная. Пусть у неё будет.
Настя держала браслет на ладони. Смотрела на него.
– Спасибо, — голос дрогнул. — Буду носить.
Она надела браслет на запястье. Детская поделка на тонкой руке взрослой женщины.
Браслет, который её сын сделал для меня.
Теперь — на ней.
Я стояла и не знала, что чувствую. Облегчение? Вину? Страх? В груди всё смешалось в один тугой ком.
***
Тиму я уложила спать. Накормила, почитала сказку, дождалась, пока засопит.
Потом сидела на кухне и смотрела в стену.
Телефон лежал на столе. Новый контакт — «Настя».
Одно сообщение. Она уже написала.
«Рада была увидеть тебя, Марин. И твоего Тиму. Он чудесный».
Твоего Тиму.
Я закрыла глаза. Давление в груди — тяжёлое, тупое.
Что я сделала?
Она сидела рядом со своим сыном и не знала. Смотрела ему в глаза — в свои же глаза — и не видела.
А я молчала.
Три года я была его мамой. Три года — колыбельные, болезни, первые слова, садик, истерики, объятия перед сном. Всё, что делает родителя родителем.
Настя его родила. И отдала.
Но она изменилась. Два года трезвая. Работает. Мечтает найти.
Имею ли я право молчать?
Она — его мать. Биологическая.
Но я тоже его мать. Та, которая рядом каждый день.
Он зовёт меня «мама». Рисует наш дом. Делает для меня браслеты.
Если я скажу правду — что будет?
Настя захочет общаться. Может — захочет большего. Судебные иски? Нет, она отказалась добровольно, юридически я чиста.
Но морально?
А Тима?
Ему пять. Он не поймёт. «Тётя Настя — твоя настоящая мама». Что это значит для пятилетнего? Что мама, которая его кормит, укладывает спать, читает сказки — не настоящая?
Или — вторая мама? Две мамы?
Голова раскалывалась.
Я вспомнила Настю — ту, прежнюю. До алкоголя, до всего. Как мы гуляли по набережной, как она хохотала над моими дурацкими шутками. Как я была свидетельницей на её несостоявшейся свадьбе, когда жених сбежал за неделю до росписи. Как она рыдала у меня на плече.
Пятнадцать лет дружбы.
А потом — звонок из роддома. «Я подписала, Марин. Не могу. Не справлюсь. Отдала».
И тишина на пять лет.
Она исчезла. Я её не искала. Обижена была? Напугана? До сих пор не знаю.
А потом — детдом. Тима. Его глаза. Что-то знакомое в них, но я не понимала что.
Полгода назад — документы. Имя матери.
И всё встало на места.
Я взяла телефон. Посмотрела на сообщение.
Могла написать: «Настя, нам надо поговорить».
Могла написать: «Это он. Тот, кого ты ищешь».
Пальцы зависли над экраном.
Я представила её лицо. Шок. Слёзы. «Почему ты сразу не сказала?»
И потом — что? Она захочет видеть его. Каждый день. Каждую неделю.
«Тима, познакомься, это твоя настоящая мама».
«А ты тогда кто?»
Я тоже настоящая, хотела бы ответить. Но как объяснить это ребёнку?
А если молчать?
Настя будет жить с мечтой. «Когда-нибудь найду». Надежда, которая греет.
Тима будет расти со мной. Моим сыном.
Настя не узнает.
Никогда.
Это возможно. Она не узнала его сегодня. Не узнает и завтра. Он растёт, меняется. Через год, через два — она не сможет узнать, даже если захочет.
Но браслет. Его браслет — на её руке.
Её ребёнок — в моём доме.
И я — между ними.
***
Прошла неделя.
Настя написала ещё три раза. Предлагала встретиться. Я отвечала уклончиво — занята, работа, Тима приболел.
Сегодня вечером она позвонила.
– Марин, ты меня избегаешь?
Я молчала.
– Я что-то не то сказала? Обидела чем-то?
– Нет, Насть. Всё нормально.
– Тогда давай увидимся. Соскучилась по тебе. Пятнадцать лет, Марин. И потом — пять лет тишины. Столько хочу рассказать.
Пальцы сжали телефон.
– Хорошо. В субботу.
– В том же парке?
В том же парке. У тех же качелей.
– Да.
Положила трубку. Посмотрела на Тиму. Он глядел мультики, обнимая плюшевого зайца.
В субботу надо будет решить.
***
Суббота.
Тиму оставила с мамой. Сказала — встречаюсь с подругой.
– С какой подругой? — мама удивилась. — У тебя же нет подруг.
– Старая знакомая. Объявилась.
Парк был пустой. Холодно. Качели скрипели на ветру. Красная краска облупилась ещё сильнее за эту неделю.
Настя уже ждала. Сидела на той самой лавочке.
Я села рядом.
Молчали.
– Спасибо, что пришла, — сказала она наконец.
– Не за что.
– Марин... — она повернулась. — Хочу извиниться. За те пять лет. За то, что пропала. Я была... Ты же знаешь, в каком состоянии.
– Знаю.
– Ты пыталась меня найти. Я видела сообщения. Просто не могла ответить. Стыдно было.
– Стыдно за что?
Она помолчала.
– За всё. За ребёнка. За то, что отдала. За то, что пила вместо того, чтобы взять себя в руки.
– Ты не могла его вернуть.
– Да, — она кивнула. — Через полгода — уже нельзя. Когда протрезвела достаточно, чтобы соображать — поздно было. Усыновили. Даже не узнала — кто, куда.
Я смотрела на качели. Скрип. Скрип.
– Насть.
– Да?
Слова толкались в горле.
Ногти впились в ладонь.
– Ничего, — сказала я. — Просто хотела спросить... Зачем ты мне это рассказываешь?
Она посмотрела на меня.
– Потому что ты — единственная, кому могу. Ты была моей лучшей подругой, Марин. Единственная, кто знал меня настоящую. До всего.
Она сняла перчатку. На запястье — браслет. Сине-белый, из бисера.
– Твой Тима — хороший мальчик, — сказала она. — Когда он мне это подарил... Даже не знаю. Просто подумала — вот бы мой сын был таким же.
Мой сын.
Её сын.
Один мальчик.
Я открыла рот.
И закрыла.
– Он такой, — сказала я. — Добрый. Смешной. Рисует здорово.
Настя улыбнулась.
– Ты счастливая, Марин. У тебя есть сын.
– Да. Счастливая.
Сидели молча. Качели скрипели.
Потом она встала.
– Мне пора. Мама ждёт.
– Конечно.
Наклонилась, обняла меня. Быстро, неловко.
– Спасибо, что нашла время. Ещё увидимся? С Тимой?
– Обязательно.
Она ушла.
Я осталась.
Качели скрипели. Красные. Облупившиеся.
Настя сидела в метре от них — и не знала.
Я знала.
И молчала.
***
Прошёл месяц.
Виделись ещё четыре раза. С Тимой — дважды. Настя приносила ему шоколадки, смотрела на него с нежностью. Он привык к ней. «Тётя Настя смешная», — говорил.
Она носит браслет. Каждый раз.
Вчера написала: «Марин, я решила. Буду искать его. Официально. Через органы опеки. Может, скажут хотя бы — где он, как».
Читала сообщение — и чувствовала, как пол качается под ногами.
Органы опеки. Документы. Моё имя.
Она найдёт.
Рано или поздно — найдёт.
И тогда...
Что тогда?
Скажет: «Почему молчала?»
Скажет: «Ты украла его».
Скажет: «Знала — и не сказала».
А Тима?
«Мама, почему тётя Настя кричит?»
«Мама, она правда меня родила?»
«Мама, ты мне врала?»
Я смотрела на телефон.
Могла написать сейчас. «Настя, не ищи. Он у меня. Твой сын — мой Тима».
Могла.
Не стала.
Пусть найдёт сама. Или нет. Может, документы закрыты. Может, откажут.
А может — скажут всё.
Не знаю.
Знаю только одно: я не готова.
Не готова делить его. Не готова объяснять ему. Не готова видеть в Настиных глазах то, что там будет — обиду, гнев, боль.
Она была моей лучшей подругой. Пятнадцать лет. А потом отдала сына и исчезла.
Я стала его мамой. Три года. И не собираюсь переставать.
Но молчать — правильно?
Она мечтает найти.
Он — в метре от неё.
И я — между ними.
Вчера Тима спросил:
– Мама, а тётя Настя тоже мама?
– Нет, Тимош. Почему спрашиваешь?
Он пожал плечами.
– У неё глаза как у меня.
Внутри всё замерло.
– Показалось тебе, — сказала я.
Он кивнул и убежал играть.
Ему пять. Он заметил.
Она — нет.
А я продолжаю молчать.
Правильно ли делаю?
Имею ли право скрывать от неё, что её ребёнок — рядом?
Или защищаю своего сына?
Она его родила. Я его вырастила.
Кто из нас — мать?
И главное — что скажете вы?
Подписывайтесь, чтобы не пропустить новые истории.