В огромной мансарде , переоборудованной под элитную мастерскую, стоял тяжелый, удушливый запах.
Пахло скипидаром, лаками и клеем.
За огромным арочным окном, по которому стекали серые потоки бесконечного питерского дождя, город превращался в размытую графику, тонул в сумерках.
Но здесь, внутри, царил стерильный, искусственно созданный рай.
Климат-контроллеры тихо гудели, поддерживая влажность ровно на отметке 55% и температуру в 18 градусов — идеальные условия для сохранения древесины.
Илья сидел перед мольбертом, уронив руки на колени. По паспорту ему было тридцать пять, но из зеркала в тяжелой барочной раме на него смотрел глубокий старик. Усталые серые глаза, окруженные сеткой ранних морщин, ввалившиеся щеки и густая седина, словно иней, прихватившая виски. Он был не просто реставратором, он был «золотыми руками» городской элиты.
К нему везли всё: от почерневших икон строгановской школы до проеденных жучком голландских натюрмортов.
Илья умел останавливать время. Он впрыскивал полимеры в трухлявые доски, сшивал холсты, возвращал румянец на щеки портретов XVIII века. Он воскрешал вещи. Но с каждым воскрешенным предметом сам он чувствовал себя всё более пустым, словно выскобленная изнутри кукла.
Перед ним на стапеле стояла икона Николая Чудотворца конца XIX века. Тяжелый серебряный оклад, чеканка, эмали. Заказчик — вице-президент крупного банка — поставил задачу четко: «Сделай, чтобы горело. Чтобы гости зашли и ахнули. Дорого-богато, понимаешь?».
Илья понимал. Он прекрасно знал, что нужно сделать. Снять потемневшую олифу, пройтись растворителем, усилить пробела́, наложить свежий лак с глянцевым эффектом. Это была не реставрация, это была косметика для покойника.
— «Чтобы горело»... — прошептал Илья.
Он потянулся за кистью — своей любимой «белкой» первого номера, тонкой, как игла. Пальцы коснулись древком, и тут случилось то, чего он боялся последние полгода. Рука дрогнула. Кончик кисти заплясал в воздухе, выписывая невидимые зигзаги. Это был не просто тремор.
Это бунтовало тело, отказываясь участвовать в очередной лжи.
Илья давно перестал видеть в иконах «окна в горний мир».
Для него лик был набором химических элементов: свинцовые белила, охра, глауконит, киноварь. Технология. Ремесло. Чек на круглую сумму.
Он с отвращением швырнул кисть на палитру. Масло брызнуло на идеально чистый паркет. Илья закрыл лицо руками, чувствуя, как пульсирует боль в висках.
В этот момент тишину разорвала трель дверного звонка.
Курьер, мокрый и недовольный, сунул ему пачку корреспонденции и исчез. Илья механически перебирал конверты: счета за аренду, приглашение на биеннале, реклама аукционного дома... И вдруг пальцы наткнулись на что-то шершавое, объемное. Это был не конверт. Это был сверток из грубой, волокнистой оберточной бумаги, перевязанный бечевкой, пахнущей дегтем.
Илья разорвал упаковку. Внутри лежала свернутая в трубку береста. Настоящая, живая, теплая на ощупь кора, с одной стороны бархатистая, с другой — шершавая. От нее пахло дымом костра и октябрьским лесом. На внутренней стороне, прямо по лубу, чернилами (очевидно, из сажи и камеди) было выведено послание. Почерк был странный — угловатый, старорежимный, похожий на полуустав:
«Милостивый государь Илья Петрович! Пишет тебе недостойный иерей Феофан из села Тихие Звоны, что в таежной глуши за Уралом. Дошли до нас слухи через людей странствующих о даре твоем великом возвращать утраченное. Христа ради, не побрезгуй просьбой старика. Храм наш, Покрова Пресвятой Богородицы, совсем плох. Крыша прохудилась, венцы поползли, а под куполом Лик дивный пропадает. Сил моих нет смотреть, как сырость его съедает. Приезжай, погляди, пока не поздно. Денег у нас нет, но Бог тебе сторицей воздаст тем, чего за деньги не купишь».
Илья хмыкнул, перечитывая строки. Какой-то бред. Сибирь, тайга, слепой поп, берестяные грамоты в XXI веке. Откуда они вообще узнали его адрес? Наверняка какой-нибудь сумасшедший краевед дал наводку. Илья занес руку, чтобы скомкать бересту и отправить её в мусорную корзину к банкам из-под растворителя.
Но пальцы не разжались. Береста грела ладонь. От нее исходило странное, почти физически ощутимое тепло, словно в ней всё ещё текла жизнь дерева. Это тепло покалывало кончики пальцев, поднималось вверх по запястью, успокаивая ноющую дрожь.
Он медленно положил письмо на край стола.
— Надо работать, — сказал он вслух, чтобы заглушить шум дождя. — Завтра сдача.
Илья снова взял кисть. Обмакнул её в твореное золото. Ему нужно было подправить нимб. Он поднес руку к окладу, задержал дыхание, пытаясь унять предательскую дрожь.
За окном громыхнуло. Резкий, весенний гром, похожий на пушечный выстрел, сотряс стекла. Илья вздрогнул всем телом. Рука дернулась непроизвольно, резко, задев локтем тяжелый бронзовый подсвечник на краю стола.
Время замедлилось. Илья видел, как подсвечник медленно наклоняется, как падает, переворачиваясь в воздухе, и с глухим, страшным звуком врезается прямо в центр иконы.
Хрустнула старая, пересушенная древесина.
Илья замер. Тишина стала звенящей. Он медленно поднял подсвечник. Серебряный оклад был вмят внутрь, а кипарисовая доска дала глубокую трещину ровно посередине, расколов лик Святого Николая пополам.
Это была катастрофа. Профессиональная смерть. Страховка не покроет ущерба репутации. Банкир уничтожит его. Это был конец карьеры, конец сытой жизни.
Но вместо ледяного ужаса, который должен был сковать сердце, Илья вдруг почувствовал… легкость. Словно лопнул гнойный нарыв, мучивший его годами. Словно с плеч свалился гранитный мешок.
Он посмотрел на разбитую икону — символ его лживого мастерства. Потом перевел взгляд на берестяное письмо, лежащее рядом.
— Знак, — сказал он в пустоту громко и отчетливо. — Это знак. Мне здесь больше нечего делать.
Через два часа мастерская была заперта. Илья не стал брать ни дорогую одежду, ни ноутбук. Он надел старую походную штормовку, в которой ходил в студенческие походы, и собрал огромный экспедиционный рюкзак. В него полетели не свитеры, а инструменты: шпатели, скальпели, банки с пигментами, рыбный клей, кисти.
Он выключил телефон, вынул сим-карту и сломал её пополам.
Путь занял почти неделю и напоминал медленное схождение в другое измерение. Сначала был комфортабельный лайнер до Новосибирска. Потом — плацкартный вагон поезда, который двое суток стучал колесами, пробираясь сквозь бесконечную зеленую стену. Илья сидел у окна, глядя, как цивилизация истончается. Исчезали бетонные коробки городов, сменяясь деревянными домиками, потом исчезли и они. Остался только лес. Березы сменились мрачными елями, ели уступили место могучим кедрам, подпирающим низкое небо.
На крошечном полустанке, которого даже не было на картах в его смартфоне, Илья сошел. Вокруг не было ничего, кроме насыпи и будки смотрителя.
— Куда тебе, мил человек? — удивились местные мужики, грузившие огромные, пахнущие смолой бревна на «Уралы».
— В Тихие Звоны.
Водитель лесовоза, коренастый мужик с бородой лопатой, присвистнул:
— В Звоны? Да ты спятил. Там почитай никто не живет. Церковь старая да три двора калек. Медвежий угол, туда даже почта не ходит.
— Мне очень надо.
— Ну, лезь в кабину. Подброшу до просеки, а дальше сам. Ноги собьешь, но к вечеру дойдешь, если леший не закружит.
«Урал» рычал и переваливался через корни, словно зверь. Илья держался за ручку, глядя, как тайга смыкает кроны над дорогой. Через час водитель высадил его у еле заметной тропы, уходящей вверх, к перевалу.
— Туда, — махнул он рукой. — Иди на солнце, пока не сядет. Услышишь воду — значит, пришел.
Илья поправил лямки тяжелого рюкзака и шагнул в лес.
Вокруг стояла такая тишина, что звенело в ушах. Но постепенно слух настроился, и Илья понял: лес не молчит. Он дышит. Скрипели старые сосны, где-то в вышине перекликались кедровки, шуршала под ногами хвоя. Воздух был таким густым, настоянным на хвое, прелых листьях и грибнице, что его хотелось пить глотками, как холодную воду. Городская копоть выходила из легких с каждым выдохом.
Ноги гудели, спина молила о пощаде. Но когда Илья, задыхаясь, поднялся на перевал, он забыл об усталости.
Перед ним открылась огромная чаша долины, окруженная сопками. Внизу, извиваясь серебряной змеей, текла быстрая горная река. А на высоком скалистом утесе, нависая над обрывом, стояла деревянная церковь. Она была черной от времени, высокой, шатровой, похожей на устремленную в небо ракету. Она покосилась, колокольня зияла пустотой, но в её силуэте было столько сурового величия и гармонии, что у Ильи перехватило дыхание. Она не была построена — она словно выросла здесь, как этот лес и эти скалы.
Вокруг церкви жались несколько почерневших изб. Из одной трубы поднимался тонкий, вертикальный столбик дыма.
Илья спустился в село, когда солнце уже касалось верхушек елей. Его встретила тишина. Ни лая собак, ни мычания коров. Только скрип калитки.
На крыльцо ближайшей избы вышла старушка. Маленькая, сухонькая, словно вырезанная из коряги, в белом платочке. Лицо её было испещрено тысячами добрых морщин.
— Ох, батюшки! — всплеснула она руками, выронив таз с бельем. — Человек! А мы уж думали, лось забрел.
— Здравствуйте, — голос Ильи прозвучал хрипло. — Я Илья. Реставратор. Мне отец Феофан письмо прислал.
— Илюша... — старушка засеменила к нему, и её глаза засияли. — Дождались! Батюшка-то все уши прожужжал: приедет, говорит, мастер, спасет красоту. А я ему: да откуда ж, из Питера-то, в нашу глушь? Проходи, родной, проходи. Я баба Нюра. Ноги-то небось гудят?
В избе было жарко натоплено. Пахло сушеными травами — чабрецом, зверобоем, мятой — и свежим хлебом. В красном углу перед иконами теплилась лампада.
— Ты ешь, ешь, — суетилась баба Нюра, ставя перед ним миску с дымящимися щами и ломоть каравая. — Батюшка сейчас на молитве, погодь чуток.
Отец Феофан жил в крошечной келье-пристройке при церкви. Когда Илья вошел к нему, старик сидел на лавке. Ему было, наверное, лет девяносто, а может и сто. Длинная, абсолютно белая борода закрывала грудь. Он сидел неподвижно, перебирая четки.
— Мир дому сему, — тихо сказал Илья.
Старец медленно поднял голову. Илья вздрогнул: глаза священника были затянуты молочно-белой пеленой. Он был абсолютно слеп.
— Приехал, — прошелестел Феофан. Голос у него был неожиданно глубокий, гулкий, идущий словно из-под земли. — Я слышал твои шаги еще от калитки. Тяжелые у тебя шаги, Илья Петрович. Городские. Торопливые. Много суеты несешь.
— Приехал, отец Феофан. Как вы узнали, что я соглашусь? Я и сам не знал до последнего.
— Душа знает, — улыбнулся слепой. — Душа места ищет, где прилепиться. А здесь место намоленное. Тишина здесь звенящая, в ней Бога слышно.
Третьим жителем оказался Васятка. Мальчишка лет десяти, худой, загорелый до черноты, с выгоревшими добела волосами и огромными, как у олененка, синими глазами. Илья увидел его сидящим на ступенях церкви. Мальчик вырезал ножиком фигурку медведя из липовой чурки. Увидев гостя, он вскочил и, как зверек, шмыгнул за угол.
— Не бойся, он дичок у нас, — пояснила баба Нюра. — Сирота. Родители геологи были, сгинули на реке в ледоход три года назад. Он один выжил, да онемел от страха. С тех пор ни словечка. Прибился к церкви, мы его и кормим. Рукастый мальчонка, страсть! Весь в лес глядит.
Наутро Илья, едва проглотив завтрак, побежал в церковь. Профессиональный азарт заглушил все остальные чувства.
Здание было в аварийном состоянии. Нижние венцы подгнили, крыша текла во многих местах, по стенам полз грибок. Внутри пахло сыростью, плесенью и голубиным пометом. Пол просел.
«Здесь работы бригаде на год, — с тоской подумал Илья. — А я один».
Он достал мощный галогеновый фонарь и направил луч вверх, в темное пространство шатра, под самый купол.
И замер, едва не выронив фонарь.
Там, под слоем вековой копоти, паутины и грязных потеков, проглядывала живопись. Илья ожидал увидеть примитивное письмо сельских богомазов XIX века. Но это...
Он полез на шаткие, скрипящие леса, рискуя свернуть шею. Поднялся на высоту десяти метров. Приблизил лицо к стене.
— Не может быть... — прошептал он.
Из-под грязи на него смотрел глаз Архангела. И цвет одежды... Это была не обычная краска. Это был глубокий, светящийся изнутри, вибрирующий синий цвет. Легендарная «небесная лазурь», «голубец». Мастера XVII века получали этот пигмент из лазурита, смешивая его по сложнейшей технологии с вареным маслом и яичным желтком. Секрет считался полузабытым. Этот цвет не выгорал, не тускнел веками. Он держал в себе свет.
— Ну, как там? — донесся снизу голос Феофана. Старик стоял, опираясь на палку, и слушал тишину.
— Отец Феофан... — голос Ильи дрожал. — Это шедевр. Это школа северных писем, конец семнадцатого века. Уровень Оружейной палаты или лучших мастеров Устюга. Такого цвета я не видел даже в музеях. Это сокровище.
— Цвет — это хорошо, — спокойно кивнул священник. — Но ты не на краски смотри, Илюша. Ты на восточную стену глянь. Там беда.
Илья перевел луч. На восточной стене должна была быть главная фреска — «Нерушимая Стена», Богородица Оранта с поднятыми руками.
Фигура была. Складки вишневого мафория, воздетые руки... Но лица не было. Вместо лика зияла уродливая дыра, осыпавшаяся штукатурка со следами ударов чем-то тяжелым. Шрамы на теле храма.
— В двадцатые годы пришли комиссары, — пояснил Феофан. — Стреляли в иконы. А по Богородице прикладами били. Хотели сбить, уничтожить. Глаза Ей выколоть хотели. Не вышло сбить всё, стены крепкие, на совесть строили. Но Лика нет. Без Лика храм слепой, как я.
Илья спустился вниз, вытирая пыль с лица.
— Я не смогу это восстановить, отче. Я реставратор. Я могу укрепить, расчистить, законсервировать. Но написать Лик заново? Я не иконописец. У меня нет права. И руки... у меня руки дрожат.
— Руки дрожат от страха и гордыни, — жестко сказал старик. — А ты сердцем пиши. Бог не ищет умелых, Бог дает умение ищущим. Оставайся, Илья. Не ради нас. Ради себя оставайся. Иначе так и умрешь пустым.
И Илья остался.
Жизнь в Тихих Звонах вошла в колею, строгую, как монастырский устав.
Подъем на рассвете. Илья просыпался не от звонка смартфона, а от солнца, бьющего в окно. Умывался ледяной водой из колодца, от которой перехватывало дыхание, но тело наполнялось звенящей энергией. Завтрак — каша из печи, молоко.
Потом — работа. До заката.
Он начал с тяжелого труда. Латал крышу, менял прогнившие доски. Васятка ходил за ним хвостиком. Мальчик оказался невероятно сметливым. Он подавал гвозди, держал инструмент, страховал. Они понимали друг друга без слов. Илья учил мальчика правильно держать стамеску, а Васятка учил Илью слушать лес. Однажды он за рукав привел Илью на опушку, приложил палец к губам и указал в траву. Там играли лисята. Илья смотрел на этот живой, настоящий мир и чувствовал, как городская шелуха отлетает от него слоями.
Через месяц, когда крыша была починена, возникла проблема. Краски. Те, что Илья привез в рюкзаке, закончились. Для восстановления фона и одежд нужны были килограммы пигмента.
— Горе мне, — Илья сидел на крыльце, разглядывая пустые тюбики. — Как я буду работать? До ближайшего магазина триста километров тайги.
Баба Нюра, проходившая мимо с ведрами, рассмеялась:
— Экий ты, городской! Беспомощный, как дитя. А предки наши как писали? В супермаркет не бегали. Пойдем, покажу.
Они пошли в лес, и это был урок настоящей природной алхимии. На берегу реки, у осыпи, баба Нюра нашла пласты жирной, цветной глины.
— Вот тебе охра светлая, вот охра красная, — тыкала она пальцем. — А вот, гляди, зеленая земля — глауконит. Промой, высуши, перетри — век держаться будет, никакой химией не вытравишь.
Они жгли виноградную лозу и березовые угли, чтобы получить идеальную бархатную чернь. Васятка лазил по гнездам диких птиц и по курятникам, собирая яйца. Илья научился отделять желток, смешивать его с кислым хлебным квасом (вместо уксуса), чтобы создать эмульсию.
Самым сложным было найти синий. Но и тут тайга помогла. На каменистой гряде Илья нашел выходы лазурита — не ювелирного качества, конечно, с примесями, но после долгого растирания на гранитном валуне он дал тот самый, серовато-небесный, глубокий тон.
Илья растирал камни днями напролет. Руки его огрубели, покрылись мозолями и ссадинами, краска въелась в кожу навсегда. Но дрожь исчезла. Совсем. Теперь его рука была твердой, как камень.
Однажды тишину долины разорвал рев мотора. Черный, огромный, как танк, внедорожник, ломая кусты, выкатился на поляну перед церковью.
Из машины вышел хозяин жизни. Высокий, плотный мужчина в дорогом камуфляже, с холеным лицом и холодными глазами. За ним — двое охранников с оружием.
Это был Бизнесмен. Он скупал земли в районе для строительства элитной охотничьей базы.
Он брезгливо обошел церковь, пнул гнилое бревно.
— Ну и рухлядь, — громко сказал он. — Весь вид портит.
На крыльцо вышел слепой Феофан.
— Что вам нужно?
— Земля мне нужна, дед. Место тут козырное. Утес, река, виды... Хочу тут VIP-коттеджи поставить, баньку, вертолетную площадку. А этот сарай снести надо. Он аварийный.
Заметив Илью, спускающегося с лесов в заляпанной краской робе, бизнесмен оживился.
— О, а ты кто? Гастарбайтер?
— Реставратор, — ответил Илья, вытирая руки тряпкой.
— Реставратор? Отлично. Ты-то мне и нужен. Слушай, друг. Мне нужно экспертное заключение. Подпиши бумагу, что здание исторической ценности не имеет, восстановлению не подлежит и угрожает жизни. Под снос.
— Оно имеет ценность. Там фрески семнадцатого века.
— Да брось ты, — Бизнесмен подошел вплотную, от него пахло дорогим парфюмом и коньяком. — Никому эти дрова не нужны. Я тебе заплачу. Хорошо заплачу. Столько, что ты в своем Питере сможешь свою студию открыть. Или квартиру купишь. Назови цену.
Илья смотрел на него и видел своё прошлое. Видел того самого банкира, свои счета, свою пустую жизнь. Искушение было велико. Деньги решили бы все проблемы. Можно уехать, забыть про нищету, про холод.
— Я подумаю до утра, — сказал он.
— Думай. Утром приеду за бумагами.
Ночью Илья не мог спать. Он вышел на улицу. Млечный Путь висел над тайгой, как сияющий мост. Он зашел в церковь.
Там, перед пустой стеной, где должен был быть Лик, стоял Васятка. Мальчик стоял на коленях. Вокруг него не было свечей, но казалось, что воздух светится мягким золотом. Васятка беззвучно шевелил губами, глядя в пустоту, и улыбался так светло, как улыбаются только ангелы.
Илья замер. Он вдруг услышал... не ушами, а сердцем. Тихую, стройную музыку. Словно хор пел где-то на грани восприятия. Мальчик не просто стоял. Он *общался*. Он видел то, что было скрыто от Ильи.
Васятка обернулся, увидел Илью, подошел и взял его за руку своей теплой, шершавой ладошкой. Страх и сомнения ушли мгновенно. Осталась только звенящая ясность.
Утром, когда джип вернулся, Илья вышел навстречу с папкой документов.
— Ну что, подписал? — ухмыльнулся бизнесмен.
Илья молча разорвал папку пополам. Потом еще раз. И бросил обрывки под ноги приезжему.
— Это памятник федерального значения, — сказал он. Голос его звенел сталью. — Я отправил запрос в Министерство культуры через спутниковый телефон геологов. Если тронете хоть щепку — вас засудят. Уезжайте отсюда. Здесь не ваша земля. Здесь Божья земля.
Бизнесмен побагровел, желваки заходили на скулах.
— Ты пожалеешь, художник. Сгниешь тут в нищете.
— С Богом, — перекрестил машину Феофан.
Лето выдалось страшным. Жарким, сухим. Мох хрустел под ногами, как битое стекло. Солнце стояло красным мутным шаром. В воздухе постоянно висел запах гари.
Илья спешил. Он уже восстановил фигуру Богородицы, прописал складки, руки. Осталось самое главное — Лик. Он откладывал это неделями, не решаясь. Но теперь чувствовал — время уходит.
Он закрыл глаза, вспоминая маму. Он почти забыл её лицо, но помнил ощущение абсолютной, безусловной любви и принятия. Тепло её рук.
Он макнул кисть в охру. Первый мазок лег на стену.
В этот день ветер усилился до штормового. В полдень в избу вбежал Васятка, выпучив глаза, мыча и дергая Илью за рукав. Илья выбежал на крыльцо.
Со стороны перевала на них шла стена дыма. Черная, клубящаяся туча закрыла полнеба. Огонь шел верхом. Страшный верховой пожар, летящий по кронам деревьев со скоростью поезда. Гул стоял такой, будто работали сотни турбин.
— Бежать! — заорал Илья. — К реке! На воду! Лодки есть, успеем!
Отец Феофан вышел на крыльцо в полном праздничном облачении. Лицо его было спокойно.
— Куда бежать, Илья? Храм деревянный. Сгорит за пять минут, если мы уйдем. Я останусь молиться.
— Я тоже не пойду, — баба Нюра встала рядом, прижимая к груди икону.
Васятка встал рядом с дедом и крепко взял его за руку.
Илья смотрел на них как на безумцев. Это смерть. Верная смерть. Огонь уже перемахнул через просеку. Искры летели дождем.
— Уходи, Илья! — крикнул Феофан сквозь гул. — Ты молодой, тебе жить надо! Спасай талант!
Илья посмотрел на реку. Там была жизнь. Потом посмотрел на открытую дверь церкви. Там, на лесах, ждал незаконченный Лик. Без глаз. Если он уйдет, Лика не будет никогда. Богородица останется слепой.
Илья выругался, развернулся и побежал в церковь.
Внутри уже был дым. Глаза ело. Он взлетел на леса. Сердце билось ровно и мощно, как молот.
Снаружи ревел огонь. Трещали падающие кедры. Жар становился невыносимым, краска на кисти высыхала мгновенно.
Илья писал. Он не молился словами, он молился цветом. Охра, санкирь, белила. Тени, блики.
«Господи, дай мне время, — шептал он пересохшими губами. — Только дай мне закончить глаза. Пусть Она увидит!»
Внизу Феофан, баба Нюра и Васятка пошли крестным ходом вокруг церкви. Прямо навстречу огненной стене. Слепой старик пел молитву, перекрикивая рев пламени.
Дым в церкви стал плотным. Илья прижал мокрую тряпку к лицу, дыша через раз. Он почти терял сознание от угарного газа. Рука двигалась сама, ведомая какой-то высшей силой.
Последний штрих. Блик на зрачке.
Илья отступил назад, шатаясь.
С сырой штукатурки на него смотрела Она. Строгая, мудрая, бесконечно печальная и любящая. «Нерушимая Стена». Она смотрела прямо в душу.
Илья упал на колени и заплакал. Впервые за двадцать лет.
— Готово...
И в этот момент, когда огонь уже лизал ограду погоста, снаружи грохнуло. Не дерево. Небо.
Ветер внезапно стих. На секунду повисла мертвая тишина. А потом небеса разверзлись. Это был не дождь. Это рухнула стена воды. Ливень библейской силы ударил по тайге. Вода шипела на углях, пар закрыл всё вокруг белым саваном.
Пожар захлебнулся. Стихия отступила, не дойдя до стен храма десяти метров.
Утро было кристально чистым. Мир был умыт, пахло озоном и мокрой золой. Церковь сияла на солнце.
Илья стоял у входа, держа в руках свой старый чемодан.
В небе послышался рокот. Вертолет МЧС, выкрашенный в бело-оранжевый цвет, заходил на посадку. Коллеги из Петербурга подняли связи, искали его.
Из вертолета выпрыгнули двое мужчин в костюмах, пригибаясь под винтами.
— Илья Петрович! — кричал один, размахивая руками. — Живой! Слава Богу! Мы вас нашли! У нас контракт в Москве, миллионы! Собирайтесь, летим! Вы тут герой, все новости трубят про пожар!
Илья посмотрел на их начищенные туфли, нелепые здесь, среди мокрой травы. Посмотрел на свои руки — грубые, с въевшейся землей и краской. Руки творца, а не менеджера.
Он оглянулся. На крыльце стояли его родные. Баба Нюра, Феофан и Васятка. Мальчик держал деревянную птицу — подарок. В его глазах стояли слезы.
Илья понял: если он сейчас сядет в вертолет, он умрет по-настоящему. Там, в городе, его ждет сытая смерть души. А здесь — жизнь.
Он шагнул к пилоту и протянул чемодан.
— Передай это в мастерскую! — прокричал он сквозь шум.
— А вы?! Илья Петрович!
— А я уволился! — расхохотался Илья.
Вертолет поднялся в воздух и ушел за перевал.
Илья подошел к Васятке, подхватил его на руки и подбросил в синее небо.
— Ну что, брат! Колокольню чинить надо! Негоже, чтобы Тихие Звоны молчали!
Они поднялись на звонницу. Колоколов там не было — их сбросили сто лет назад. Вместо них на балках висели старые газовые баллоны с обрезанным дном, куски рельсов, какие-то железяки.
Илья взял молотки.
— Давай вместе.
Он ударил по рельсу. Донн... Потом по баллону. Бомм...
Звук должен был быть жалким, металлическим лязгом. Но случилось еще одно чудо. Над тайгой, над рекой, над спасенным лесом поплыл густой, малиновый, настоящий колокольный звон. Он пел о том, что смерть побеждена, что красота вечна, и что жизнь продолжается.
Илья бил в это железо, и слезы счастья текли по его лицу.
Рядом стоял Васятка. Он смотрел на сияющий крест, на Илью, на тайгу. Грудь его вздымалась. Он набрал воздух, покраснел от напряжения, жилки на шее надулись. Он хотел выпустить то, что переполняло его сердце.
И вдруг, впервые в жизни, он закричал. Громко, чисто, звонко, как птица:
— БОГ!!!
Эхо подхватило это слово, ударило о скалы, пронесло над рекой и унесло в бесконечную синюю даль.
Илья обнял сына. Он знал, что нашел то, что искал всю жизнь. Дом.