Человек

Хмурое небо, цвета свинцовой стружки, низко нависло над Зоной. Воздух был густым, сладковато‑горьким от мириад незнакомых цветений и тихой работы невидимой радиации. Я шёл по старой бетонной дороге, треснувшей и проросшей жёстким багровым бурьяном. За спиной — потрёпанный рюкзак с жалкими консервами, счётчик Гейгера, трещащий как сумасшедший сверчок, да «Глок» с единственной обоймой — больше для души, чем для дела.

Меня зовут Гном. Невысокий, коренастый, лицо в шрамах и въевшейся грязи. Я сталкер не от хорошей жизни, а от полного, окончательного её отсутствия там, за пределами Зоны. Здесь хоть есть шанс. Призрачный, смертельный, но шанс.

Цель сегодня была простая — старая лаборатория «Крот», что в полуразрушенном институтском корпусе. По слухам, там иногда электра выплевывает артефакты «Вспышка» — камушки, поглощающие радиацию. Мелочь, но на хлеб с тушёнкой хватит.

Я обошёл ржавое болото, где вода пузырилась сама по себе, чувствуя спиной настороженную тишину — Зона никогда не бывает по‑настоящему пуста. Вход в корпус зиял, как чёрная пасть. Запах плесени, химии и чего‑то металлического ударил в нос. Включил фонарик. Пучок света выхватывал из мрака облупившиеся стены, сваленные шкафы, груды битого стекла. Тишина была плотной, звенящей.

И тут я его почувствовал. Не услышал — почувствовал кожей. Лёгкий вибрирующий гул, исходящий отовсюду и ниоткуда. Воздух стал тягучим, как кисель. Гравитационная аномалия.

Я замер, вжимаясь в холодную стену. Сердце колотилось о рёбра. Нужно было ждать. Эти штуки — невидимые смертоносные колодцы — живут по своему ритму. Они «дышат». Секунды растянулись в часы. Гул нарастал, в углу комнаты заплясала в вихре бумажная пыль, обломки плитки со скрежетом поползли к невидимому эпицентру. Потом всё стихло. Аномалия «уснула».

Выдохнув, я пополз дальше, вглубь. В одной из комнат, под грудой обугленных бумаг, что‑то слабо мерцало. Сердце ёкнуло. Осторожно, как сапёр, разгрёб мусор. Там лежал он — «Вспышка». Небольшой, похожий на спрессованный янтарь с золотистыми прожилками. Тёплый на ощупь. Я бережно, через свинцовую тряпицу, уложил его в специальный контейнер. Задание выполнено. Теперь — назад.

Но Зона не отпускает так просто. На обратном пути, в том же коридоре, я наткнулся на него. Сталкера. Он лежал, прислонившись к стене, в походной куртке цвета хаки. Лицо было пепельно‑серым, глаза закрыты. Рядом валялась пустая фляга и разбитый прибор. Не новичок, судя по снаряжению, но попал в ту же гравиловушку. Вывихнута нога, возможно, внутренние повреждения. Контужен.

Мы смотрели друг на друга. Он — мутным, безнадёжным взглядом, я — оценивая. Его рюкзак, вероятно, был полнее моего. Его артефакты могли стать моими. Зона учит: выживает сильнейший. Один выстрел, или просто уйти, и вся его удача — твоя. Так делают многие. Так делал и я.

Я достал «Глок». Его глаза широко раскрылись, в них мелькнул не страх, а усталая покорность. Он слабо потянулся к поясу, где висел нож, но рука беспомощно упала.

Тишина. Только прерывистое дыхание раненого и вечное тихое потрескивание фона в наушниках дозиметра. Я вспомнил лицо такого же, как он, три года назад. Тогда я не выстрелил. И тот сталкер потом вытащил меня из‑под выброса, прикрыв своим телом.

Я сплюнул, спрятал обрез. Нагнулся, с силой дёрнул его на плечо. Он был тяжёлым.

— Держись, дурак, — хрипло бросил я. — Вытащим твою шкуру, поделим твою добычу. Пополам.

Он не ответил, только слабо обхватил мою шею. И мы поползли к выходу, к хмурому, неприветливому свету, к нашему проклятому и единственному дому — к Зоне. Где, кроме аномалий и артефактов, ещё теплится что‑то, что делает тебя человеком. Хотя бы иногда.