Пролог: Перемирие
Дождь за окном рисовал по стеклу извилистые реки, за которыми мир двоился и плыл. Внутри было сухо, тепло и пахло корицей, потому что Катя испекла штрудель. На диване, свернувшись в идеальный, плюшевый калач, спала Агата, наша сибирская кошка. Её рыже-белый бок мерно вздымался, и даже во сне в ухе дёргалась чёрная кисточка, словно она ловила звуки из мира сновидений. У моих ног, тяжко вздохнув, растянулся Бакс, золотистый ретривер. От его шерсти, слегка влажной после вечерней прогулки, исходил терпкий, «собачий» запах, знакомый и родной. Я положил руку ему на голову, и он, не открывая глаз, ткнулся мокрым носом в ладонь.
Катя, укутавшись в плед, смотрела на Агату. Взгляд у неё был мягкий, отстранённый, тот самый, которого я никогда не удостаивался. Так смотрят на воду или на огонь.
— Знаешь, — тихо сказала она, — я кажется, поняла.
— Что именно? — спросил я, хотя уже знал, о чём пойдёт речь. Это был наш вечный, тихий спор, растянувшийся на годы брака, спор не на словах, а на взглядах, на жестах, на распределении внимания.
— Почему мы их любим по-разному. И почему моя любовь — к ней — сильнее. Не лучше, не правильнее. Сильнее.
Она произнесла это без вызова. Констатировала. И я, ярый «собачник», воспитанный в убеждении, что пёс — это честь, совесть и лучший друг, не стал спорить. Потому что в глубине души я знал: она права. Бакса я люблю. Агату — обожаю какой-то бездонной, болезненной, нелогичной любовью, которая заставляет чувствовать себя виноватым перед верным псом. И история этой несправедливости началась задолго до появления в нашем доме и кошки, и собаки.
Часть первая: Его территория
Моё детство пахло псиной, мокрой шерстью и тёплой печенькой из кармана отцовской куртки. У нас был Буч, дворняга невероятных кровей и такого же невероятного сердца. Он встречал меня из школы за три квартала, таскал в зубах портфель, спал в ногах, грея постель. Его любовь была шумной, мокрой, безоговорочной. Она не спрашивала разрешения. Она была. Как воздух. Как закон природы. Папа, суровый инженер, говорил: «Собака — это ответственность. Ты её кормишь, ты за неё в ответе. Она тебе верит, как Богу». И я верил в эту простую, ясную иерархию. Мир делился на своих и чужих, а семья, в которую входил и пёс, была крепостью.
У Кати в детстве не было животных. Её мать, библиотекарь с астмой и любовью к чистоте, считала любую звериную шерсть осквернением пространства. Но у бабушки в деревне жил кот Васька, огромный, полосатый, с ободранным ухом и взглялом жёлтого топазка. Он не подходил, когда его звали. Он появлялся внезапно, садился поодаль и наблюдал. Катя, тихая, болезненная девочка, часами могла сидеть с ним на крыльце, не прикасаясь к нему. Они просто сосуществовали. Иногда он, урча, как трактор, терся об её ногу, и это было высшей наградой. «Он тебя принял», — говорила бабушка. Это слово — «принял» — было ключевым. Его нужно было заслужить.
Когда мы с Катей поженились и купили эту квартиру, первым делом я завёл разговор о собаке. «Нам нужен сторож, компаньон, друг для будущих детей», — говорил я. Катя сомневалась: «Это шум, грязь, постоянная привязка к дому. Как отпуск?» Но я был настойчив. Моя идея семьи включала в себя лохматого, преданного зверя. Так у нас появился Бакс — солнечный, глуповатый щенок, который с первого дня обожал нас обоих одинаково восторженно и бестолково.
Катя старалась. Она выгуливала его, покупала корм, но её любовь была корректной, вежливой. Бакс же лез к ней с поцелуями, клал морду на колени во время работы, с восторгом встречал. И я видел, как она иногда, украдкой, отстранялась, вытирала щёку. Не от брезгливости, нет. От чего-то другого. От навязчивости этой любви. Она была, как яркий, неуёмный свет, который бил в глаза, когда хотелось тишины и полумрака.
Часть вторая: Незваный гость
Агата пришла сама. Вернее, её принёс осенний ливень. Катя нашла её под заброшенным газонным ковриком у подъезда — мокрый, дрожащий комочек, шипящий на весь мир. Она принесла её домой, завернув в куртку. Я был против. «У нас есть Бакс! Он её не поймёт! Это кошачьи болезни!» Катя молчала. Она отмыла котёнка, напоила тёплым молоком и устроила в коробке из-под обуви. Бакс, sniffing с искренним интересом, получил лапой по носу и отступил, озадаченный.
Она не была милой. Это не был умильный комочек из рекламы. Это было голодное, злое, дикое существо с огромными ушами и глазами-пуговицами, полными первобытного ужаса. Она не благодарила. Она терпела. Катя сидела у коробки часами, разговаривала с ней тихим голосом, не пытаясь погладить. Это был странный ритуал завоевания доверия.
И вот, спустя неделю, это случилось. Котёнок, которого мы уже назвали Агатой (за её агатовые глаза и царственную, несмотря на жалкий вид, осанку), выбрался из коробки. Она обошла всю квартиру, игнорируя Бакса, застывшего в позе «собаки-указки». Подошла к Кате, сидевшей на полу с книгой. Посмотрела ей в глаза долгим, оценивающим взглядом. И затем, с невероятной, медленной грацией, запрыгнула к ней на колени, развернулась кругом и улеглась. Не мурча. Просто улеглась, заявив своим маленьким тёплым телом: «Вот. Теперь ты моя».
В тот момент я увидел на лице жены выражение, которого не видел никогда. Это была не улыбка восторга, как когда она играла с Баксом. Это было что-то глубже. Триумф? Нет. Благодарность. Бесконечная, щемящая благодарность за оказанное доверие. За то, что её выбрали. Из всех людей в мире — её. Бакс выбрал бы любого, кто даст ему еду и ласку. Агата выбрала именно Катю.
Часть третья: Две любви
Так в нашем доме установился хрупкий, странный мир. Бакс и я — мы были одной стаей. Наши ритуалы были просты и мужественны: утренняя пробежка, вечерняя прогулка до сквера, игра в мяч. Его любовь была деятельной. Он помогал мне (считал, что помогал) чинить полку, носил мне тапки, бурно радовался моему возвращению, даже если я уходил на пять минут за газетой. Его мир вращался вокруг нас. Это было лестно, но и… утомительно. Иногда хотелось просто побыть одному, а на тебя смотрят преданные карие глаза, полные ожидания: «Чем займёмся, вожак?»
Мир Кати и Агаты был иным. Это была тихая республика взаимного невмешательства. Агата никогда не встречала Катю у двери. Она могла спать на кресле, приоткрыть один глаз при звуке ключа и снова уснуть. Но стоило Кате сесть с чашкой чая или книгой, как кошка материализовалась рядом. Не на коленях — это было привилегией, дарованной не каждый день. А рядом. На краю дивана, на подоконнике. Они просто были вместе в тишине.
Я начал завидовать. Завидовать этой немой, но такой насыщенной связи. Бакс любил мои действия: как я бросаю палку, как чешу ему за ухом. Агата, казалось, любила сам факт существования Кати. Её сущность. И она требовала уважения к своим границам. Попробуй взять её на руки, когда она не хочет — получишь сдавленное урчание и упругий отпор лап с выпущенными, но не впивающимися когтями (предупреждение, а не атака). Бакс же позволял всё. Его можно было обнять, притискать, перевернуть — он видел в этом игру.
Однажды я застал Катю плачущей. Она сидела на кухне, а Агата, сидя на столе, просто смотрела на неё своим невозмутимым взглядом. Катя не обнимала её, не искала утешения. Они просто смотрели друг на друга. И через какое-то время Катя успокоилась, улыбнулась сквозь слёзы и потянулась к кружке. Агата, сделав вид, что это было совпадением, принялась вылизывать лапу.
— Почему ты её не прижала? — спросил я, смущённый.
— Она и так всё поняла, — ответила Катя. — И своим присутствием дала понять, что я не одна. Но ей не нужны мои слёзы. Она не терапевт. Она — кошка. И этого достаточно.
Тогда я впервые осознал разницу. Собака погружается в твою эмоцию, умножает её: твоя радость — его дикий восторг, твоя грусть — его понурый вид и желание лизнуть в нос, чтобы «починить» тебя. Кошка же признаёт твоё право на эту эмоцию. Она не лезет чинить. Она просто находится рядом, напоминая, что за пределами твоей мелкой человеческой драмы существует иной, совершенный, самодостаточный мир, в котором можно просто сидеть на подоконнике и наблюдать за мухой. И это — утешение более высокого порядка.
Часть четвёртая: Испытание
Настоящая проверка случилась, когда Катя была на пятом месяце беременности. Это было трудное время: токсикоз, слабость, перепады настроения. Бакс, чувствуя изменения, стал ещё навязчивее. Он постоянно тыкался носом в живот, требовал внимания, скулил, когда Катя подолгу лежала. Его энергия, его потребность в активности стали для неё непосильной ношей. Выгуливать его стала в основном я, и он, чувствуя смену ритма, нервничал.
Агата же изменила своё поведение почти незаметно для постороннего, но радикально для нас. Она перестала требовать вечерних игр с бантиком. Она стала спать не где попало, а исключительно рядом с Катей: на спинке дивана, у изголовья кровати. Причём всегда с одной и той же стороны. Её сон стал чутким. Если Катя ворочалась или вставала ночью, Агата мгновенно открывала глаза и следила за ней, пока та не ложилась обратно. Она не лезла на живот (это было строго табу), но могла лечь рядом, положив лапу на Катину руку, будто соединяясь пульсом.
Однажды Катя, мучаясь от бессонницы, сидела в гостиной в полной темноте. Я вышел попить воды и застыл в дверях. В свете уличного фонаря, падавшем полосой на ковёр, сидели они обе. Катя — в кресле, Агата — на спинке кресла, вытянув шею так, что её голова касалась Катиной щеки. Они не двигались. Это была живая скульптура — «Беременность и её хранительница». Я почувствовал себя лишним. Вторгшимся. Эта картина не требовала мужчины с его логикой, силой и суетой. В ней была завершённость.
В тот момент я понял, почему Катя любит кошку сильнее. Потому что её любовь — это не служение и не поклонение. Это союз двух независимых вселенных, которые добровольно, на время, синхронизируют свои ритмы. Бакс любил нас, как богов. Агата любила Катю, как равную. И в этой любви между равными нет жалости, нет снисхождения, нет долга. Есть только чистое, немое признание: «Ты — часть моего ландшафта. И я буду охранять твой покой, потому что в нём — и мой покой тоже».
Часть пятая: Два мира, один дом
Когда родилась наша дочь Лиза, мир перевернулся с ног на голову. Бакс впал в экстаз. Он считал её новым, странно пахнущим, но очень важным членом стаи. Он ловил падающие погремушки, дежурил у кроватки, пугался её плача. Его любовь была полезной, но и грубоватой. Нужно было постоянно следить, чтобы он в порыве радости не лизнул её в лицо или не опрокинул шевелением хвоста.
Агата отреагировала иначе. Первые две недели она вообще исчезала при звуках детского плача. Потом начала наблюдать с высоты: с антресолей, с верхней полки шкафа. Постепенно, очень медленно, она стала снижать высоту. Сначала подоконник в детской, потом комод. Она никогда не приближалась к ребёнку, когда тот был на руках или в кроватке без присмотра. Но однажды Катя положила Лизу на развивающий коврик и на минуту вышла за бутылочкой. Вернувшись, она замерла. Агата сидела в метре от ребёнка, вытянув шею, и внимательно, с научным интересом, разглядывала маленького человечка. Лиза заагукала, замахала ручками. Агата наклонила голову набок, тихо «мяу?» — и отступила, как будто удовлетворив любопытство.
С тех пор она установила дистанцию. Полтора метра — её личная граница, которую Лиза не должна была пересекать. И что удивительно — Лиза, начинавшая ползать, эту границу чувствовала инстинктивно. Она могла катиться к Баксу и хватать его за уши (он только блаженно зажмуривался), но к Агате никогда не подползала вплотную. Между ними возникло взаимное уважение. Агата стала для Лизы не игрушкой, а фактом природы, как дождь за окном или солнечный зайчик на стене — чем-то, что можно наблюдать, но нельзя потрогать. И в этом, я думаю, был величайший урок.
Эпилог: Ответ, который не нужен в словах
Дождь за окном стих. Агата потянулась на диване, выгнув спину дугой, её когти на секунду зацепились за ткань. Она спрыгнула на пол, прошла мимо Бакса, который тут же вскочил, ожидая действий, проигнорировала его и прыгнула на подоконник. Смотрела в чёрное стекло, за которым отражалась наша комната.
Катя улыбнулась.
— Видишь? Бакс любит нас. Всем своим существом. Беззаветно. Это прекрасно. Это как горячий, сытный суп в стужу. Но Агата… — она кивнула в сторону окна, — Агата любит само пространство, в котором мы есть. Она любит наш дом, тишину наших вечеров, тепло нашей постели. Она любит не нас-слуг, не нас-хозяев. Она любит нас-составляющие её мира. И чтобы принять такую любовь, нужно сначала принять себя частью этого мира, а не его центром. Собаке ты — солнце. Кошке ты — удобное, тёплое, приятное дополнение к её вселенной. И в этом есть смирение. И в этом — свобода.
Я посмотрел на Бакса. Он положил голову мне на колени, его взгляд говорил: «Я тут. Я люблю тебя. Что дальше?»
Я посмотрел на Агату. Она сидела к нам спиной, созерцая тьму. Её хвост медленно вилял кончиком. Она была здесь, но уже и там, в своих кошачьих мыслях, в параллельной реальности, куда нам, людям и собакам, доступа нет.
И я понял. Мы любим кошек не больше, чем собак. Мы любим их по-другому. Любовь к собаке — это любовь к отражению самого лучшего в себе: к своей способности быть сильным, добрым, нужным. Это любовь-нарциссизм, светлая и чистая. Любовь к кошке — это любовь к иному, к недостижимому, к тайне. Это любовь к существу, которое никогда не будет принадлежать тебе полностью. Оно лишь разрешает тебе находиться рядом, наблюдать, иногда — прикасаться. И в этой дарованной милости, в этом холодноватом, но абсолютно честном признании — есть вкус настоящей, невыдуманной свободы.
Катя была права. Её любовь сильнее. Потому что она сложнее. Потому что в ней нет долга, только дар. Потому что, чтобы полюбить кошку, нужно сначала научиться уважать чужую, нечеловеческую душу. А это — самый трудный и самый важный урок из всех.
Агата спрыгнула с подоконника, бесшумно подошла к Кате, прыгнула на колени, устроилась и заурчала. Громко, как моторчик. Бакс вздохнул и прикрыл глаза. Дождь снова забарабанил по стеклу. И в этом доме, полном разной, противоречивой, совершенной любви, стало настолько тихо и цельно, что не осталось вопросов. Остались только ответы, которые не нужно произносить вслух.