Когда Александр Бенуа назовёт этот успех «колоссальным, небывалым со времён "Помпеи"», он не преувеличит. Но Бенуа напишет это полвека спустя, а пока, осенью 1849 года, толпа у маленького холста росла с каждым днём.
Автор картины, бывший офицер Финляндского полка, нараспев объяснял зрителям, что к чему.
Вот кошка моет мордочку, гостей намывает; вот купец путается в пуговицах; вот майор крутит ус, «я, дескать, до денежек доберусь». Публика смеялась. Но кое-чего не заметила даже она.
Читатель, надеюсь, простит мне небольшое отступление назад, ибо без него не понять, каким образом гвардейский капитан оказался у мольберта.
Павел Андреевич Федотов появился на свет 4 июля 1815 года в Москве, в семье, которая знавала лучшие дни. Отец его, Андрей Илларионович, послужил при Екатерине, вышел в отставку, получил чин титулярного советника и жил тяжело. Семья перебивалась, что называется, с хлеба на квас.
В одиннадцать лет мальчика определили в Московский кадетский корпус в Лефортове. Домашнего образования Павел не получил вовсе, зато обнаружил у себя фотографическую память и умение рисовать, которое никто не развивал, а оно развивалось само.
Учился он превосходно, шёл первым учеником, и товарищи удивлялись, что он, не прикасаясь к учебнику, мог повторить урок слово в слово, точно прочитав его по книге.
После корпуса молодой офицер попал в лейб-гвардии Финляндский полк, квартировавший на Васильевском острове в Петербурге. Служил исправно, товарищи его любили, начальство ценило.
Рисовал юноша тайком. На полковых смотрах набрасывал карикатуры и портреты сослуживцев, сценки из казарменного быта. Рисунки ходили по рукам, офицеры хохотали и заказывали ещё, а однажды случилось вот что.
Полк стоял в глухом финском городишке. Денщик Федотова, малый расторопный, вдруг стал подавать барину то курицу, то бутылку вина вместо обычных постных щей.
— Откуда такая роскошь? — удивился Федотов.
Денщик потупился, покрутился, а потом признался.
— Вы, ваше благородие, иногда петь изволите, на гитаре играете, а народ здешний до развлечений охочий. Ну, те, кто хочет слушать поближе, под самым окном, дают мне немного на чай.
Выходило, что Федотов, сам того не зная, давал платные концерты для финнов. Денщик же выступал антрепренёром.
Но главная встреча, переломившая его жизнь, случилась позже. Баснописец Иван Крылов, к тому времени уже старик, увидел сатирические зарисовки молодого офицера и дал совет, который Федотов запомнил навсегда.
Крылов сказал, что ему нужно бросать батальные сцены и писать жизнь, обычную, каждодневную, смешную и грустную. Федотов и сам потом вспоминал, что «старая страсть к нравственно-критическим сценам из обыкновенной жизни», получив «поощрительный отзыв и благословение на чин народного нравоописателя от И. А. Крылова», развилась вполне. Для офицера это был перелом. Одно дело рисовать для полкового увеселения, другое — получить благословение от первого литератора империи.
Третьего января 1844 года Федотов подал в отставку. Его уволили с чином капитана, правом носить мундир и пенсией в двадцать восемь рублей шестьдесят копеек в месяц.
Он поселился в тесной квартирке на Васильевском острове, завёл себе мышь (другой живности не держал) и начал работать так, как мало кто работал. Сам признавался, что труда в мастерской у него «немного, только десятая доля. Главная моя работа на улицах и в чужих домах».
Слово «одержимость», читатель, тут будет уместно. Когда Федотов задумал «Сватовство майора», ему понадобился купеческий интерьер.
Под разными предлогами он стал наведываться в купеческие дома, то спрашивая, не продаётся ли мебель, то не сдаётся ли квартира. Высматривал и запоминал, а уходил всякий раз недовольный.
По воспоминаниям друга художника, литератора Александра Дружинина, однажды Федотов шёл мимо какого-то трактира, заглянул в окно и обомлел.
«Приметил сквозь окна главную комнату и люстру с закопчёнными стёклышками, которая так и лезла сама в картину».
Тотчас он зашёл в трактир и нашёл то, чего искал так долго.
Люстру он раздобыл. Оставалось найти купца. Федотов обошёл Апраксин двор и Гостиный, но подходящего типажа не встретил, и вот у Аничкова моста он увидел человека с рыжей бородой и толстым животом.
«Ни один счастливец, которому было назначено на Невском проспекте самое приятное рандеву, не мог более обрадоваться своей красавице, как я обрадовался моей рыжей бороде и толстому брюху», - писал потом Федотов.
Художник бросился за купцом, уговорил позировать, и дело тронулось.
Денег, правда, не хватало. По ходатайству Карла Брюллова (его «Помпея» гремела за шестнадцать лет до этого) Академия художеств выделила Федотову семьсот рублей ассигнациями на натурщиков, костюмы и материалы. Для нищего капитана это было целое состояние.
Картина была написана в 1848 году, а осенью следующего года, под названием «Поправка обстоятельств, или Сватовство», появилась на выставке Академии вместе с двумя более ранними полотнами, «Свежим кавалером» и «Разборчивой невестой». Совет Академии присвоил Федотову звание академика. Для бывшего капитана, три года назад бросившего службу ради живописи, это была победа полная и оглушительная.
Что же на ней происходит? Холст невелик, 58 на 75 сантиметров, но деталей в нём столько, что хватило бы на театральную постановку.
Купеческий дом. Комната уставлена тяжёлой мебелью, под потолком висит та самая люстра с закопчёнными стёклышками. Купец, отец невесты, путается в пуговицах сюртука, который ему непривычен. Он в армяке ходить привык, а тут сватовство, надо соответствовать.
Мать, купчиха в нарядном платье, но с крестьянским платком на плечах, хватает дочку за подол. Куда побежала, жеманница, стой, жених приехал! Дочь и вправду жеманится, делает вид, что убегает, но бальное декольте, надетое средь бела дня (лампы на картине потушены, за окном светло), говорит о том, что к визиту готовились загодя.
А в соседней комнате стоит майор. Толстый, бравый, крутит ус. «Карман дырявый», как скажет Федотов в своей Рацее.
Рацея, между прочим, заслуживает отдельного слова. Федотов написал к картине стихотворное пояснение, нечто вроде раёшного приговора, какой зазывалы читали на ярмарках. Начиналось оно бойко.
«О том, как люди на свете живут,
Как иные на чужой счёт жуют.
Сами работать ленятся,
Так на богатых женятся».
Дальше шло описание каждого персонажа по отдельности. О купце, например, Федотов написал, что «хозяин-купец, невестин отец, не сладит с сюртуком, он знакомей больше с армяком».
О майоре и того короче: «Майор толстый, бравый, карман дырявый».
Цензура запретила печатать эту Рацею, но в рукописных списках она разошлась по всей России. А Федотов приходил на выставку и нараспев читал её публике, водя указкой по холсту, точь-в-точь как балаганный раёшник на ярмарке.
Дорогой читатель, а теперь посмотрим на то, чего публика 1849 года не разглядела или разглядела, но не поняла.
Начнём с платья невесты. Бальное декольте при дневном свете означает, что девицу нарядили, как на бал, но понятия не имели, когда такое носят. Купеческая семья старается выглядеть по-дворянски и садится в лужу.
Это не случайность. Федотов, бывший гвардейский офицер, прекрасно знал разницу между дневным и вечерним туалетом и намеренно одел купеческую дочку «не по уставу».
Зритель середины XIX века считывал эту деталь моментально, как мы сегодня считываем кроссовки на свадьбе.
Скатерть на столе. Знатоки тканей (а Федотов к ним относился) видят, что скатерть из цветного льна с орнаментом. Такие стелили на книжные столы в кабинетах, в гостиных ставили на них лампы. Покрывать ими обеденный стол было всё равно что постелить на праздничный ужин офисную салфетку.
Купцы не знали и постелили.
На столе одна только постная закуска: сёмга и селёдка, слабосолёная икра и кулебяка (тот самый продолговатый пирог, без которого ни один купеческий обед не обходился). Никакого мяса. Это значит, что действие происходит в пост, а в пост венчаться запрещено.
Сватовство идёт заранее, дело нескорое.
Тут же, на столе, лежит большая просфора, а рядом священная книга, то ли Библия, то ли Псалтырь, заложенная георгиевской лентой. Казалось бы, набожный дом. Но приглядитесь внимательнее. Прямо по просфоре бежит таракан. Федотов спрятал его так мелко, что зрители замечали не сразу. Просфора, хлеб причастия, и таракан на ней. Вся набожность купеческого дома в одной детали. Не лучше, чем бальное декольте среди бела дня.
А георгиевская лента, между прочим, тоже говорящая подробность. Её полагалось хранить с почтением, а тут она служит закладкой в Псалтыре. Видно, что ленту получил кто-то из родни, может быть дед невесты, ходивший в ополчение двенадцатого года, а потомки её пристроили к делу попроще. Для купеческого дома боевая награда стала вещью обиходной, вроде верёвочки, которой перевязывают пачку писем.
Шампанское с бокалами стоит на стуле, а не на столе. Потому что прислуга не умеет сервировать. Или потому что на столе места нет. Хотя, пожалуй, и то и другое характеризует дом одинаково. В дворянском доме подобное было бы немыслимо. У купца же бутылка на стуле, видимо, казалась вполне приличным решением.
Позади купца виден сиделец, то есть приказчик, замещавший хозяина в лавке. Он несёт вино и улыбается, потому что ему-то хорошо. Хозяйская дочка при муже будет, а лавка спокойнее заработает.
А в левом нижнем углу, на полу, кошка моет мордочку лапкой. Старая русская примета: кошка умывается, значит, гости будут. Федотов любил такие штуки и прятал их в картине, как орехи в пирог.
Но самое удивительное было с майором. Фигуру его Федотов писал со знакомого офицера, а вот лицо, читатель, он писал с самого себя, глядя в зеркало. Причём намеренно придал выражению довольную, самоуверенную мину. Бывший капитан Финляндского полка смотрел на своё отражение и видел в нём толстого майора, который пришёл жениться на деньгах. В этом была и насмешка, и горечь.
Сам Федотов жил впроголодь, разменял четвёртый десяток, семьи не завёл и на купеческих дочках жениться возможности не имел. Но свою физиономию, чуть подправленную, подарил человеку, над которым смеялся весь Петербург.
Есть одна легенда, которую пересказывают все биографы. Вскоре после выставки к Федотову явился отставной седовласый майор, поставил перед ним корзину с шампанским и закусками и со слезами заговорил.
— Батюшка! Только что видел вашу картину! Понять не могу, как это вам удалось так правдиво всё отобразить. Ведь это я, чтобы поправить свои обстоятельства, женился на купеческой дочке. И теперь очень счастлив!
Федотов поглядел на гостя, улыбнулся и ответил.
— Весьма рад за вас, майор!
А объяснять, что в картине содержалась ирония, что майор на холсте, по сути, жулик, Федотов не стал. Зачем обижать счастливого человека?
Между тем, читатель, в Москве в те же самые месяцы происходило нечто похожее.
Третьего декабря 1849 года, через несколько недель после открытия петербургской выставки, в доме историка Погодина молодой драматург Александр Островский читал свою комедию «Банкрот» (позже она получит название «Свои люди, сочтёмся»). Среди слушателей был Николай Гоголь.
В марте 1850 года пьесу напечатали в «Москвитянине», она имела оглушительный успех, но Николай I запретил её «как обидную для русского купечества». Островскому запретили ставить пьесу на сцене и отдали автора под негласный полицейский надзор.
И Федотова, и Островского запретила одна и та же власть. Обоих сравнивали с Гоголем, и было за что. Россия середины века впервые увидела на холсте и на сцене тот самый купеческий быт, который до сих пор оставался за пределами искусства.
Венецианов писал крестьян, Брюллов писал древних римлян, а вот купца, путающегося в пуговицах сюртука, до Федотова не писал никто. Островский и Федотов, каждый на свой лад, открыли России её собственное купечество, и сделали это почти одновременно, не зная друг о друге. Совпадение удивительное. Оба увидели одну и ту же натуру, один в пьесе, другой в масле, и обоим за это досталось от казённого ведомства.
В 1850 году Федотов начал второй вариант «Сватовства» (теперь он хранится в Русском музее, размер 56 на 76 сантиметров). Художник убрал из картины люстру и немного «почистил» пространство, изменил позу невесты и добавил свечи на стене. Работал он над повторением два года.
Но весёлого в этом, читатель, мало.
Весной 1852 года у Федотова начались признаки тяжёлого психического расстройства. Он стал заговариваться, строил планы один невозможнее другого, то собирался жениться на какой-то неведомой невесте, то уверял знакомых, что получил важнейший заказ от двора.
Друзья и начальство Академии поместили его в частную лечебницу для душевнобольных. Государь пожаловал пятьсот рублей на содержание, но болезнь шла своим ходом. Осенью Федотова перевели в больницу Всех скорбящих на Петергофском шоссе, и там он угас окончательно.
Четырнадцатого ноября 1852 года Федотов умер от плеврита. Ему было тридцать семь лет.
Один из современников потом напишет, что «он умер забытый своими друзьями и недавними почитателями, одинокий, в сумасшедшем доме, на руках своего денщика, единственного человека, бывшего при нём во всё время его мучительной болезни».
Денщик, тот самый, финский антрепренёр его концертов, оставался рядом до конца.
Похоронили его на Смоленском кладбище, в мундире капитана лейб-гвардии Финляндского полка. Цензурный комитет запретил публиковать известие о его смерти.
А кошка на картине до сих пор намывает гостей. В зале Третьяковки их хватает.