Часть 2.
В середине ноября, когда уже выпал первый, хрустящий снежок, перед домом Ярослава, разбрызгивая грязь, резко остановился чёрный, большой внедорожник с тонированными стёклами. Из машины вышел высокий, спортивного сложения мужчина. Несмотря на модную стрижку и отсутствие тюремной робы, Ярослав мгновенно, с ледяной ясностью узнал его. По той самой фотографии из газетной вырезки, которую Алина когда-то, в порыве откровенности, показывала ему. Константин. Собственной персоной.
Мужчина неспешно подошёл к калитке, оценивающе оглядел дом, и его взгляд, холодный и расчётливый, остановился на Ярославе, вышедшем на крыльцо.
— Добрый день, — сказал Константин. Голос у него был глубокий, бархатный, поставленный, идеальный инструмент для убеждения. — Я ищу Алину Верховскую. Мне сказали, она живёт здесь.
— Кто вам сказал? — напрягся Ярослав, перекрывая собой дверь.
— Какая разница? — Константин улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли тепла. — Я её муж. И отец её ребёнка. У меня есть право знать, где моя семья.
— Бывший муж, — холодно уточнил Ярослав, чувствуя, как адреналин ударяет в кровь. — И, насколько мне известно, лицо, находящееся под следствием. С обвинением в мошенничестве в особо крупном размере.
— Под домашним арестом, — легко поправил его Константин, делая маленький, небрежный жест рукой. — Хороший адвокат, знаете ли, творит чудеса. Особенно когда дело… не такое уж и однозначное, как кажется на первый взгляд. — Он снова огляделся, и в его взгляде мелькнуло презрительное любопытство. — Так что… я могу, наконец, увидеть свою жену? Или вы намерены скрывать её и дальше?
Это зависит только от неё, — твёрдо и недвусмысленно ответил Ярослав, не сдвигаясь с места, словно живой щит. — Подождите здесь. Я спрошу.
Он вернулся в дом, закрыл дверь и, найдя Алину, стоящую посреди кухни с расширенными от страха глазами, она уже видела машину в окно, коротко рассказал о визитёре. Её лицо, и без того бледное от токсикоза и усталости, побелело до мертвенности.
— Как… как он меня нашёл? — прошептала она, обхватив себя руками. — Я же никому не говорила! Никому!
— Возможно, через твою мать, — предположил Ярослав, стараясь говорить спокойно. — Ты ведь писала ей изначально, что живёшь в Дубравино. Она могла… поделиться. Вольно или невольно.
— А что… что он хочет? — голос её дрожал.
— Говорит, что поговорить с тобой. Только. — Ярослав взял её холодную, дрожащую руку в свои тёплые ладони. — Слушай меня. Ты не обязана с ним встречаться. Никогда. Ты здесь под защитой. Я могу сказать ему, что тебя нет. Или просто велеть уехать. Это твой дом сейчас. Твой выбор.
Она зажмурилась на секунду, потом медленно открыла глаза. В них уже не было паники. Мелькнуло что-то решительное, почти жёсткое, что-то, проросшее через страх.
— Нет. Я должна. Должна сделать это ради себя. И ради него, — она положила руку на живот. — Чтобы окончательно закрыть эту дверь. Или… или чтобы понять, что за ней. Идём.
Константин ждал в гостиной, с лёгким презрением и любопытством разглядывая скромную, патриархальную обстановку: старую мебель, вышитые салфетки, рисунки Алины на стенах. Когда вошла Алина, он сразу же шагнул к ней, распахнув руки для объятия, но резко остановился, увидев, как она инстинктивно, как от удара, отступила назад, прячась за плечо Ярослава, который стоял в двух шагах.
— Не бойся, Алиночка, — мягко, почти певуче сказал он, и в этом голосе была знакомая ей чарующая, обволакивающая сила. — Я не причиню тебе вреда. Никогда больше. Клянусь.
Алина молчала, разглядывая человека, которого когда-то любила до беспамятства, до потери себя. Он похудел, щёки впали, заострились скулы, вокруг глаз легли тонкие, но отчётливые морщинки усталости и напряжения, которых раньше не было. Тюрьма, даже под домашним арестом, оставила на нём свой след. Но взгляд… взгляд остался прежним. Магнетическим, пронизывающим, таким, который, казалось, видел тебя насквозь и знал все твои слабые места.
— Что тебе нужно, Костя? — наконец спросила она.
— Тебя, — просто ответил он, и его глаза наполнились той самой «искренней» болью, которую он умел так мастерски изображать. — И нашего ребёнка. Только. Алина, я всё осознал. Эти месяцы… они были отрезвляющим душем. Ледяным. Я увидел, что натворил. Как много людей пострадало из-за моей жажды денег и признания. Как я… как я предал твоё доверие, самое драгоценное, что у меня было. — Он провёл рукой по коротко остриженным волосам, жест был нервным, усталым. — Я возмещу ущерб. Всё, до последней копейки.
Буду работать годами, десятилетиями, если потребуется. Суд учтёт моё чистосердечное раскаяние и сотрудничество со следствием, срок сократят. А потом… потом мы начнём новую жизнь. Чистую. Честную. Скромную, но счастливую. Всё, что у меня есть — это ты и он.
Он говорил ещё долго, плавно и убедительно, о своём «прозрении», о муках совести, о детальных планах на будущее, о том, как любит её, как скучал каждый день, как мечтал прижать к груди своего ребёнка. Голос его временами дрожал от, казалось бы, неподдельной искренности, глаза лучились убеждённостью и надеждой. Это была блестящая, отрепетированная речь адвоката своей же жизни.
Алина слушала, опустив голову, глядя в пол. В памяти её, против воли, всплывали обрывки их общего прошлого. Не скандалы и не страх, а первые, ослепительные моменты. Первое свидание в дорогом ресторане, где она чувствовала себя Золушкой. Прогулки по ночному городу, когда он держал её за руку и говорил о звёздах. Его признания в любви, такие страстные и такие убедительные. Как он учил её разбираться в винах, водил по выставкам, показывал мир, о котором она только читала в книгах. Как он говорил, положив руку ей на сердце: «Ты — лучшее, что случилось в моей жизни. Моё спасение».
— Поехали со мной, Алина, — мягко, как завершающий аккорд, произнёс Константин. — Сегодня же. У меня сейчас съёмная квартира в районном центре, небольшая, но уютная. Условия несравнимы с этой… деревней. Там есть современный перинатальный центр, где о тебе и о малыше позаботятся как надо. А потом, когда всё утрясётся, мы вернёмся в город. Начнём всё с чистого листа. Как семья.
— А если… если я откажусь? — тихо, почти беззвучно спросила она, поднимая на него глаза.
— Тогда я буду ждать, — пожал плечами Константин, и в его голосе прозвучала лёгкая, снисходительная печаль. — Столько, сколько потребуется. Я заслужил это ожидание. Но, Алиночка… подумай о ребёнке. Он достоин лучшего начала, чем… этот сельский дом с печным отоплением и единственным фельдшером на всю округу. Он достоин отца, который готов ради него на всё.
Ярослав, стоявший в дверях, сцепил руки за спиной так, что пальцы побелели. Он видел, как колеблется Алина, как мучительно, физически больно даётся ей каждое слово этого разговора. И он видел, как искусно, с каким циничным профессионализмом Константин давит на самые больные места — на её материнские чувства, на её старые мечты о «нормальной», обеспеченной жизни, на её неуверенность в себе.
— Мне… мне нужно подумать, — наконец выдохнула Алина, отводя взгляд. — Я не могу решить всё здесь и сейчас. Ты можешь дать мне время?
— Конечно, — легко, почти радостно согласился Константин, словно только этого и ждал. — Я всё понимаю. Шок, эмоции… Я буду в районе ещё три дня. Вот мой номер. — Он вынул из кармана пальто гладкую, чёрную визитку и положил её на край стола. — Звони в любое время, днём или ночью. Я приеду за тобой. Вместе мы со всем справимся.
Когда он уехал, оставив после себя в доме тяжёлую, гнетущую тишину и запах дорогого парфюма, Алина ещё долго сидела на кухне на своём обычном стуле, остекленевшим взглядом уставившись в серое ноябрьское окно. Ярослав молча поставил перед ней кружку с тёплым травяным чаем, который она так любила. Она даже не вздрогнула.
— Что мне делать, Ярослав? — спросила она наконец, не поднимая глаз, её голос был плоским, бесконечно усталым. — Он… отец моего ребёнка. Он говорит правильные слова. Раскаивается. Обещает исправиться. Может быть… может быть, он и вправду изменился? Может, это мой шанс дать сыну полную семью?
— А что… что подсказывает тебе твое сердце? — тихо, почти шёпотом, спросил Ярослав, садясь, напротив.
— Я не знаю, — она покачала головой, и в этом движении была такая беспомощность, что ему захотелось обнять её, но он не посмел. — Оно разрывается на части. Одна половина кричит, что это ложь, ловушка, что нельзя верить ни единому его слову. А другая… другая шепчет, что он отец. Что у ребёнка должен быть отец.
На следующий день, когда Ярослав вернулся в здравпункт после бессонной ночи и тяжёлых раздумий, его ждало ещё одно потрясение. В крохотной приёмной, на жёстком деревянном стуле, сидела неожиданная посетительница. Елизавета Неклюдова. Она похудела, выглядела бледной и вымотанной, но одета была с привычной, бьющей в глаза элегантностью — дорогое кашемировое пальто, сапоги, сумочка известного бренда. Она казалась инопланетянкой в этом скромном, пахнущем лекарствами и старым деревом помещении.
Когда Ярослав вышел из процедурного, замер на пороге, она подняла на него глаза и слабо, неуверенно улыбнулась.
— Здравствуй, Ярик, — сказала она. — Удивлён?
— Мягко говоря, — сухо ответил он, опускаясь на стул напротив, за тем же столом, где принимал бабушек с давлением. Старая боль где-то кольнула, но тут же затихла, как давно заживший шрам. — Что ты делаешь в наших краях, Лиза? Заблудилась по дороге в санаторий?
— Ищу тебя, — она чуть наклонила голову набок, и светлые, идеально уложенные волосы упали на плечо. Жест был до боли знакомым, таким, каким он когда-то любовался в ординаторской, веря каждому её слову. — Мне нужно поговорить с тобой. Наедине.
Они вышли во двор здравпункта, под хмурое, низко нависшее ноябрьское небо, которое, казалось, вот-вот разразится то ли снегом, то ли холодным дождём. Елизавета закурила тонкую сигарету, её руки слегка дрожали.
— Я наделала глупостей, Ярик, — начала она без предисловий, выдыхая струйку дыма. — Огромных, непростительных. Связалась с Извариным, предала тебя, погналась за призрачным успехом, карьерой, признанием… И знаешь, что? — она горько усмехнулась. — Он использовал меня. Выжал, как лимон, забрал все твои наработки, твою методику, которая теперь носит его имя — «метод Изварина-Неклюдовой», звучит, да? — а меня… меня даже не упомянул в соавторах в итоговой публикации. Выбросил. Как использованную салфетку. Я оказалась ни с чем. Ни карьеры, ни уважения, ни… ни тебя.
Ярослав молча слушал, глядя на женщину, из-за которой полгода назад его прежняя жизнь превратилась в прах. Странно, но сейчас, стоя здесь, во дворе дубравинского здравпункта, он не чувствовал ни вспышки гнева, ни горькой обиды. Только отстранённое, почти клиническое сожаление. Как будто всё это случилось с другим человеком, в другой, уже почти забытой жизни.
— Я поняла, какую чудовищную ошибку совершила, — продолжала Елизавета, нервно затягиваясь и не глядя на него. — И я решила её исправить. У меня остались связи, Ярик. В областной клинике. Новый главврач — мой однокурсник, мы хорошо общались. Я рассказала ему о твоей методике, обо всём, о том, как Изварин её украл. Он возмущён и готов тебе помочь. Он предлагает тебе должность заведующего реабилитационным отделением. Сразу. — Она сделала паузу, чтобы слова легче нашли дорогу к его сердцу. — Мы… мы могли бы работать вместе. Ярок, начать всё сначала. По-честному. Я помогу тебе всё восстановить, вернуть.
Она стояла перед ним, красивая, умная, амбициозная, в идеальном пальто, пахнущая дорогими духами. Воплощение той самой жизни, о которой он грезил когда-то: городская квартира с видом на центр, престижная должность, уважение в профессиональных кругах, научная карьера, блестящие перспективы. Всё, что он, казалось, безвозвратно потерял.
Он смотрел на неё долго, молча, и в его глазах она не увидела ни вспышки надежды, ни благодарности. Увидела только тихую, глубокую усталость и что-то ещё, чего не смогла расшифровать.
— Лиза, — медленно, почти устало произнёс он. — Зачем ты приехала на самом деле? Не для того, чтобы спасать мою карьеру. Мы оба это знаем.
Она опустила глаза на свои сапоги, запачканные деревенской грязью, потом резко, решительно взглянула на него, и в её синих, когда-то таких любимых им глазах, стояли слёзы — настоящие, не наигранные.
— Я до сих пор люблю тебя, Ярик. И я хочу всё вернуть. Нашу мечту. Нас. Прости меня, пожалуйста. Дай мне шанс всё исправить.
Ноябрь догорал короткими, хмурыми днями и ранними сумерками, которые накрывали Дубравино словно тяжёлое, мокрое одеяло. Алина почти не выходила из дома. Врач запретил ей любые лишние нагрузки, даже короткие прогулки. По вечерам она сидела у окна в кресле, подложив под спину подушки, с альбомом на коленях, рисуя пейзажи по памяти: реку, церковь, заснеженные крыши. Её живот округлился настолько, что казалось невероятным, как это хрупкое, тонкокостное тело выдерживает такую тяжесть. Каждый день был борьбой.
Ярослав разрывался на части. Между приёмом в переполненном из-за сезона простуд здравпункте, заботой о доме и ежедневными поездками в районную больницу, куда он возил анализы Алины для контроля. Состояние её ухудшалось. Появились отёки на ногах и руках, скачки давления, уровень сахара в крови прыгал, не желая стабилизироваться несмотря на строгую диету. Районный гинеколог, Надежда Павловна, в очередной раз, уже почти кричала в трубку, настаивая на немедленной госпитализации.
Но дорога после осенних дождей и первых заморозков превратилась в адскую тряску, и любая такая поездка могла стать спусковым крючком для преждевременных родов в чистом поле.
В один из таких вечеров, когда Алина, бледная и испуганная, жаловалась на сильную тяжесть и странное затишье в движениях ребёнка, Ярослав решился на отчаянный шаг. Он вышел на крыльцо, в колючий ноябрьский ветер, и набрал номер отца.
— Папа, мне нужна твоя помощь, — сказал он без предисловий, и голос его, обычно такой твёрдый, дрогнул. — Профессиональная. И… человеческая. Ситуация критическая.
Через два дня, ломая все мыслимые правила и расписания, в Дубравино по разбитой дороге прибыл специально оборудованный фургон из областной клиники. За рулём был сам Георгий Николаевич. Он лично привёз и разгрузил портативный аппарат УЗИ экспертного класса, современный кардиомонитор для плода, компактный кислородный концентратор, наборы для экспресс-анализов и другое необходимое оборудование.
— Всё, что смог достать по своим старым каналам и наскрести по клинике, — сказал он, крепко обнимая сына на пороге его дома. Его лицо было серьёзным, собранным. — И это, — он протянул Ярославу толстую папку с печатями. — Официальная доверенность и приказ от главврача. Ты теперь временно уполномоченный представитель областной больницы в вашем районе. Со всеми вытекающими полномочиями и доступом к нашим консультантам по видеосвязи. Легализуем твой полевой госпиталь.
Ярослав сжал руку отца так, что тому стало больно, но Георгий Николаевич только кивнул.
— Спасибо, папа. Я… я знал, что могу на тебя рассчитывать.
— Ты позвал. Значит, дело действительно серьёзное.
Георгий Николаевич осмотрел Алину, долго и внимательно слушал её сердце и сердцебиение плода, изучал привезённые графики. Его лицо стало хмурым.
— Состояние нестабильное, Ярослав. Пребывает на грани. Нужно быть готовым ко всему в любой момент. У тебя есть план действий на случай начала родовой деятельности? Здесь и сейчас?
— Есть, — твёрдо кивнул Ярослав. — До последней мелочи. И команда: я, наша медсестра Зинаида Петровна и водитель Михаил на подхвате. Если что — он за полчаса домчит до райцентра, где дежурит реанимация для новорождённых по нашей договорённости.
— Хорошо, — отец положил тяжёлую, тёплую руку ему на плечо. — Ты справишься, сын. Я в тебя верю. Ты стал… настоящим врачом. Не таким, как я. Лучше.
В первый день декабря, когда за окнами кружились первые, по-настоящему зимние снежинки, в дверь дома Ярослава снова постучали. На пороге стоял Константин. Но это был уже не тот самоуверенный денди. Он был без своего модного пальто, в простой тёмной куртке, лицо его осунулось, под глазами лежали синие тени бессонницы и, возможно, честного отчаяния.
— Мне нужно увидеть Алину, — сказал он голосом, лишённым всякого бархата, только усталость и какая-то внутренняя собранность. — Это срочно. Пожалуйста.
Ярослав, после секундного раздумья, молча впустил его в дом.
Алина встретила мужа в гостиной, медленно поднявшись с кресла, одной рукой поддерживая огромный, отяжелевший живот. Лицо её было спокойным, но усталым.
— Через три дня суд, — без предисловий, сказал Константин. — Я… я признаю вину. Частично, но признаю. Пойду на сделку со следствием. Это даст мне шанс на более мягкий приговор. Возможно, даже условный. — Он помолчал, глотая воздух, будто ему не хватало кислорода. — Но перед этим… я должен знать твоё решение, Алина. Окончательное. Ты… вернёшься ко мне, когда всё это закончится?
Алина долго молчала. Её пальцы мягко, ритмично поглаживали выпуклый бок, под которым шевелилась жизнь. Потом она медленно подняла на него глаза. В них не было ни страха, ни злости. Была только ясная, холодная, как декабрьский воздух, решимость.
— Нет, Костя. Не вернусь.
— Почему? — он шагнул к ней, и в этом движении была не агрессия, а мучительная, животная боль. — Из-за него? — кивок в сторону кухни, где был слышен тихий звук кипящего чайника. — Или… или ты мне до сих пор не веришь? Не веришь, что я могу измениться?
— Ни то, ни другое, — тихо, но очень отчётливо ответила она. — Просто я, наконец, поняла. Я не могу построить жизнь на лжи. Никакую. А с тобой, Костя… с тобой всегда была ложь. Даже когда мы были, казалось бы, счастливы. Это была красивая сказка, но сказка. — Она глубоко вздохнула, будто сбрасывая с груди последний камень. — Часть меня… да, часть меня всё ещё привязана к тебе. К тому принцу из сказки. Я не могу это отрицать. Но я должна думать о будущем. О ребёнке. И, наконец, о себе. О том, чего хочет Алина. Настоящая.
Лицо Константина исказилось, словно от физической боли. Он закрыл глаза на секунду.
— Я любил тебя, Алина. По-своему, но… любил. Искренне.
— Знаю, — она слабо, печально улыбнулась. — И я… я благодарна тебе за это. За те счастливые моменты, которые у нас были. И, конечно, за него. За нашего ребёнка. Это самое ценное, что ты мне дал.
Константин молча смотрел в окно, за которым кружились и таяли на стёклах первые снежинки. Он проиграл. И впервые, кажется, принял это поражение не как тактическую неудачу, а как суровый, но справедливый итог.
— Я буду помогать, — наконец, глухо сказал он. — Финансово, когда смогу. Как смогу. Это мой ребёнок. И я хочу участвовать в его жизни. Хоть так. Хоть на расстоянии.
— Спасибо, — кивнула Алина. — Он или она… должны знать, кто их отец. И что ты… что ты пытался стать лучше. Для них.
Когда Константин ушёл, тихо закрыв за собой дверь, Ярослав вышел из кухни и подошёл к Алине, всё ещё стоявшей у окна.
— Ты уверена в своём решении? — тихо спросил он. — Окончательно?
— Да, — она выдохнула, и в этом выдохе была невероятная лёгкость, будто она сбросила многопудовую ношу. — Впервые за долгое, очень долгое время я абсолютно, на все сто процентов уверена. Во всём.
Они стояли рядом у окна, глядя, как Константин, ссутулившись, садится в ждавшее его такси. Его плечи были безнадёжно опущены, походка потеряла всю былую уверенность.
— Знаешь, — задумчиво сказала Алина, — я, кажется, впервые увидела в нём… просто человека. Без маски. Без игры. Испуганного, сломленного, но… настоящего.
— Возможно, он действительно изменился, — заметил Ярослав. — Боль и потеря — лучшие учителя.
— Возможно, — согласилась она. — Но некоторые мосты, Ярослав… они сожжены навсегда. И строить новый путь назад — бессмысленно. Нужно идти вперёд. — Она повернулась к нему, и её глаза были большими, тёмными и очень серьёзными. — А что с… с Елизаветой? Ты примешь её предложение?
Ярослав был поражён до глубины души.
— Ты… ты знаешь о ней? О её визите?
— Всё село уже знает, — тихо усмехнулась Алина, но в усмешке не было ни ревности, ни обиды. Была только усталость и какое-то горьковатое понимание. — Слухи в деревне распространяются быстрее, чем ветер. Городская красавица на дорогой машине приехала за нашим доктором… Это же сенсация на неделю вперёд.
Ярослав внимательно посмотрел на неё, пытаясь понять, что скрывается за этими словами.
— Я отказался, — просто и чётко сказал он. — Её предложению. Всему. Моё место здесь, в Дубравино. С… — Он запнулся, не зная, как закончить фразу.
Но Алину внезапно перестало это интересовать. Её лицо исказилось гримасой боли, не эмоциональной, а физической, острой, животной. Она вдруг судорожно схватилась за живот, согнувшись пополам.
— Ярослав… — её голос стал тонким, сдавленным. — Кажется… началось.
Мир в комнате перевернулся за долю секунды. Всё — разговоры, прошлое, нерешённые вопросы — испарилось, уступив место чистой, кристальной реальности чрезвычайной ситуации. Ярослав мгновенно перешёл в режим врача, его глаза стали сосредоточенными, движения точными.
— Сколько времени между схватками? — спросил он, уже подходя к ней и помогая сесть на ближайший стул.
— Я не знаю… — выдохнула она, её лицо было бледным, покрытым испариной. — Первая была… минут десять назад. Но сейчас… Ярослав, мне кажется, отошли воды.
Ярослав бросил взгляд на пол и похолодел изнутри. Под её стулом образовалась небольшая лужица. Вода была не прозрачной, а с явной, тревожной примесью крови.
— Держись, — сказал он твёрдо, и его голос не дрогнул, хотя сердце бешено колотилось где-то в горле. Он аккуратно, но быстро подхватил её на руки. — Всё под контролем. Мы справимся. Слышишь меня? Мы справимся.
Её руки судорожно, с невероятной силой, впились в его плечи, ища опору в этом внезапно закружившемся мире.
— Я знаю, — прошептала она, прижимаясь лбом к его шее. Голос её был полон невероятного доверия сквозь адскую боль. — С тобой… справимся.
Вымыв руки до локтей специальным раствором, Ярослав вернулся в переоборудованную под импровизированный родзал спальню, где Алина, вся в поту, с перекошенным от боли лицом, билась в очередной, усиливающейся схватке. Зинаида Петровна, молчаливая и сосредоточенная, как солдат перед атакой, меняла под ней простыни, уже пропитавшиеся кровью и мутными околоплодными водами.
— Скорая? — выдохнула Алина в короткой, мучительной передышке между спазмами, её взгляд, полный надежды, устремился к Ярославу.
Тот покачал головой, не отводя глаз от монитора, показывавшего учащённое сердцебиение плода.
— Михаил пытается пробиться на УАЗ до трассы. Но там уже сообщают: метель замела все дороги, движение остановлено. Ничего не проедет. Мы… отрезаны.
Алина зажмурилась. По её вискам, несмотря на холод в комнате, стекали крупные капли пота. Слипшиеся тёмные волосы прилипли ко лбу и щекам. — Значит… сами, — прошептала она, открывая глаза. В них не было паники, только сосредоточенность, и та самая, знакомая ему теперь решимость. — Справимся?
В этом простом, вымученном вопросе слышалась такая абсолютная, безоговорочная вера в него, в его руки, в его знания, что у Ярослава на мгновение перехватило горло комом. Он чувствовал себя чудовищным обманщиком. Он был бесконечно далёк от практического акушерства. Его стихия — тихие кабинеты, томограммы, нейроны и тонкая работа с постинсультными больными. А сейчас от его действий, от каждого его решения, зависели две жизни: женщины, которая за несколько месяцев стала ему ближе и дороже всех на свете, и её ещё не рождённого ребёнка.
— Справимся, — твёрдо, металлически ответил он, хотя внутри всё сжималось в ледяной комок первобытного страха. — Тридцать шесть недель — уже жизнеспособный срок. Мы всё сделаем правильно. Всё будет хорошо.
Он соврал. И они оба это знали. Преждевременные роды, осложнённая гестационным диабетом беременность, начавшееся кровотечение, отсутствие полноценного оборудования и специализированной помощи — всё кричало об опасности. Но иногда такая ложь во спасение становится единственной правдой, за которую можно ухватиться, как за соломинку в бушующем океане.
— Кровотечение усиливается, — тихо, но чётко доложила Зинаида Петровна, меняя очередную, уже полностью красную простынь. — Похоже… на отслойку. Значительную.
Ярослав почувствовал, как холодная волна прокатывается по его спине. Отслойка плаценты — одно из самых грозных акушерских осложнений, ведущее к гипоксии плода и массивной кровопотере у матери. Особенно в домашних условиях, без возможности экстренного кесарева сечения.
— Капельницу с окситоцином, — распорядился он, заставляя свой голос звучать уверенно. — Нужно ускорить раскрытие. У нас нет времени на естественные темпы. Зина, давление?
— Падает, — коротко ответила медсестра, уже накладывая манжету тонометра на руку Алины.
Часы текли с кошмарной, сюрреалистичной медлительностью, как в самом страшном сне, из которого нельзя проснуться. Схватки, подстёгиваемые капельницей, стали невыносимыми, сливаясь в одну непрерывную волну боли. Лицо Алины приобрело землистый, сероватый оттенок. Крови на простынях становилось всё больше, ярче. И в какой-то момент, на пике особенно сильной схватки, её глаза закатились, и она потеряла сознание. Всего на секунду. Не больше. Но этой секунды хватило, чтобы Ярослав ощутил всесокрушающий, первобытный ужас, от которого потемнело в глазах.
— Алина! Держись, прошу тебя, держись! — зашептал он, вытирая её лицо холодной влажной тканью, его пальцы дрожали. — Ещё немного. Ты сильная. Ты самая сильная женщина на свете. Ты справишься. Очнись!
Она открыла глаза, взгляд её был мутным, но сознание вернулось. Где-то в глубине дома тикали старые настенные часы. Беспощадные, равнодушные секунды складывались в минуты, минуты — в часы. Снаружи продолжала выть вьюга, швыряя в заледевевшие окна пригоршни снега, словно пытаясь ворваться внутрь и закончить начатое. Она напоминала: «Вы одни. Вам не на кого надеяться, кроме как на себя».
К трём часам ночи Ярослав, анализируя данные мониторов и оценивая объём кровопотери, понял: дальше тянуть нельзя. Каждая минута промедления — смертельный риск для Алины. Кровопотеря стала критической. Её состояние стремительно ухудшалось, пульс слабел, давление падало.
— Будем принимать роды, — сквозь стиснутые зубы сказал он Зинаиде Петровне. — Сейчас. Экстренно. Положение плода?
— Головное, — ответила Зина, уже готовя инструменты.
Сколько книг он прочёл за эти месяцы? Сколько консультаций получил по видеосвязи от московских коллег? Сколько раз прокручивал в голове алгоритмы действий? Но всё это было лишь теорией, сухим текстом на бумаге. Теперь была реальность — липкая, кровавая, пахнущая страхом и потом. Реальность, в которой нужно было принять окончательное решение и взять на себя невероятную тяжесть ответственности за две чужие жизни.
— Алина, — он взял её ледяную, липкую руку в свою. — Слушай меня. Сейчас… сейчас мы будем тужиться. Изо всех сил. Понимаешь? Каждая схватка — это шанс. Твой шанс и шанс ребёнка. Используй её. На максимум.
Она слабо кивнула, собирая последние крохи сил, которые ещё оставались в её измученном теле. В её глазах плескалась адская боль, но за ней, глубже, горела та самая решимость, какой Ярослав не видел ни у одного из своих пациентов. Решимость матери, готовой на всё, готовой разорваться изнутри, лишь бы её ребёнок увидел свет.
Очередная схватка накрыла её сокрушительной волной. Алина выгнулась на кровати неестественной дугой, закусив губу до крови, чтобы не закричать и не растратить воздух. Зубы её были обнажены в беззвучном рыке.
— Тужься! — скомандовал Ярослав, поддерживая её под спину. — Давай! Сильнее!
Она тужилась. Из последних сил. Преодолевая боль, слабость, темноту, набегающую на края сознания. Ярослав, стоя на коленях, видел, как в просвете показалась головка. Слишком маленькая. Слишком хрупкая. Фиолетово-синяя.
— Ещё! — крикнул он, уже не сдерживая напряжение. — Ещё одна схватка, ещё один толчок! Ещё раз, Алина, ради твоего ребёнка! ДАВАЙ!
Она издала звук — не крик, а какой-то глухой, утробный рёв, идущий из самых глубин её существа, из того места, где зарождается жизнь и где бьётся самое древнее, животное начало. И ребёнок — маленький, скользкий, фиолетовый — выскользнул в его подготовленные, ждущие руки.
Тишина.
Секунда, растянувшаяся в вечность. В комнате стояла оглушительная тишина, нарушаемая только хриплым дыханием Алины и завыванием метели за окном. Нет звука. Нет долгожданного первого крика. Нет движения в крошечном, сморщенном тельце на его ладонях.
— Дыши… — прошептал Ярослав, поднеся ребёнка к своему лицу, вглядываясь в синеватое личико. — Ну же, малышка, дыши. Пожалуйста.
Он осторожно, дрожащими пальцами, погладил крошечную грудь, провёл по ступням, стимулируя рефлексы. Ничего. Тельце оставалось безжизненным и тихим.
Реанимация. Немедленно.
Слово прорезало ледяной туман в его сознании, заставило его двигаться на чистом, выдрессированном инстинкте. — Зинаида Петровна, кислород! — скомандовал он, уже укладывая крошечное, бездыханное тельце на приготовленную стерильную пелёнку рядом.
Его два пальца легли на крошечную, хрупкую грудную клетку. Осторожное, но уверенное надавливание. Раз. Два. Три. Пятнадцать. Ритм, отчеканенный на курсах и в учебниках, но никогда — никогда! — не применяемый на практике. Потом он наклонился, зажал нос девочки, обхватил своими губами её микроскопические ноздри и сделал бережный, но наполняющий выдох. И снова нажатия. И снова. Его мир сузился до этого маленького, синюшного тела и до счёта в голове. Всё остальное — вытьё метели, хриплое дыхание Алины, собственная дрожь в коленях — отступило, стало фоновым шумом.
Где-то на самой периферии слуха он улавливал прерывистый, захлёбывающийся шёпот Алины. Не то молитву, не то заклинание, вырывающееся из самых глубин её измученной души. Отдельные слова: «Пожалуйста… дыши… моя девочка… живи… солнышко моё… пожалуйста…» — сливались в один монотонный, отчаянный поток, бившийся в такт его нажатиям.
И потом — чудо.
Крошечная, казалось бы неживая, грудная клетка дрогнула. Самостоятельно. Не от его толчков. Слабый, едва уловимый вздох. Потом другой. Ротик, похожий на бутон, приоткрылся, и из него, сквозь синеву, вырвался звук. Не крик, а слабый, но отчётливый, живой писк. Как у птенца, выпавшего из гнезда.
— Живая, — выдохнула Зинаида Петровна, и крупная слеза скатилась по её суровой, непоколебимой щеке. Она перекрестилась. — Слава тебе, Господи. Живая.
Ярослав, руки которого вдруг затряслись так, что он едва удержал ножницы, быстро и аккуратно перерезал пуповину. Потом бережно, с бесконечной осторожностью, завернул ребёнка в стерильную, подогретую пелёнку. Всё его существо было сосредоточено на тепле, которое он должен был сохранить.
— Девочка, — сказал он, поднося свёрток к Алине. Голос его сорвался. — У тебя прекрасная, сильная дочь.
Она протянула дрожащие, бледные руки, прижала крошечный свёрток к своей груди. По её грязным, исчерченным болью щекам текли слёзы, но теперь это были слёзы немого облегчения, запредельного счастья и полного, всепоглощающего неверия в случившееся чудо.
— Здравствуй, — прошептала она, касаясь губами сморщенного лобика. — Здравствуй, моя родная. Моя хорошая. Мы с тобой справились.
Но радость, острая и головокружительная, была недолгой. Ярослав, уже профессиональным взглядом оценивая ребёнка, понимал: битва только началась. Девочка, хоть и дышала, была критически недоношенной, чуть больше двух килограммов, с явно недоразвитыми, слабыми лёгкими, вялым сосательным рефлексом. И, что было самым страшным в холодном доме, — температура её крошечного тела начала стремительно падать.
— Ей нужен инкубатор, — тихо, но жёстко сказал он, уже забирая ребёнка у ослабевшей Алины. — Срочно. Тепло и влажность. Но у нас его… нет.
— Что же делать? — прошептала Алина, без сил откидываясь на подушки, её глаза снова наполнились ужасом. — Ярослав…
— Сделать самим, — отрезал он, и его мозг уже лихорадочно, с бешеной скоростью, просчитывал варианты, комбинируя обрывки знаний и подручные средства. — Зина, ищи что-нибудь прозрачное, герметичное, что можно обогреть! Михаилу звони, пусть тащит всё, что может дать тепло и электричество!
В следующие несколько часов, пока метель бесновалась за стенами, в доме фельдшера развернулось то, что позже назовут «чудом сельской инженерии и врачебной смекалки». Старый, пылившийся в сарае аквариум, тщательно вымытый и обработанный спиртом, стал основой импровизированного инкубатора.
Михаил, чудом пробившийся к дому на своём УАЗике сквозь начинающиеся заносы, притащил автомобильный преобразователь напряжения и мощную батарею, которые позволили подключить маломощный, но жизненно важный кислородный концентратор даже при периодических отключениях электричества. Обогревателем служили несколько грелок с тёплой водой, которые Зинаида Петровна и Ярослав меняли каждые полчаса, следя за температурой на привезённом отцом портативном термометре. Датчики кардиомонитора были аккуратно прикреплены к тельцу малышки.
— Это ненадолго, — объяснил Ярослав Алине, показывая на это хрупкое, но работающее сооружение, внутри которого спала их дочь. — Как только расчистят дорогу, вас обеих отвезут в перинатальный центр. А пока… это её шанс. И наш.
Метель, словно выдохнувшись, стихла только под самое утро. Когда первые бледно-розовые лучи декабрьского солнца коснулись ослепительно белых, застывших крыш Дубравино, на окраине деревни послышался рёв снегоуборочного трактора, а следом за ним — долгожданная сирена скорой помощи.
— Мы справились, — сказал Ярослав, сжимая холодную, но уже тёплую изнутри руку Алины перед тем, как её на носилках понесли в санитарную машину. Рядом в специальном переносном кювезе, сделанном из того же аквариума, но уже с подогревом от машины, спала их дочь. — Самое страшное позади. Теперь всё будет хорошо.
Она слабо, но так светло улыбнулась ему, и в этой улыбке было всё. — Я знала. Я всегда знала, что ты не подведёшь.
Перинатальный центр областной больницы встретил их совсем другим миром: стерильной белизной, тихим гудением высокотехнологичного оборудования, профессиональной, быстрой суетой медперсонала. Алину немедленно взяли под интенсивное наблюдение из-за перенесённой массивной кровопотери и риска осложнений. Новорождённую девочку, поместили в настоящий, современный инкубатор, опутав тонкими проводами датчиков и трубочками капельниц, подключив к аппарату ИВЛ для поддержки дыхания.
— Состояние стабильное, но тяжёлое и требует постоянного мониторинга, — пояснил дежурный неонатолог, седовласый, усталый мужчина с проницательными глазами за очками. Он внимательно изучил записи Ярослава, сделанные в Дубравино. Потом посмотрел на него. — Учитывая обстоятельства родов, коллега, должен вам сказать… вы совершили маленькое, но настоящее чудо. Родовспоможение в таких условиях, с такими осложнениями, и сохранить обеих — это… это профессиональный подвиг. Честь вам и хвала.
Ярослав отмахнулся, пробормотав что-то про «просто работу» и «обстоятельства», но внутри его разливалось странное, щемящее чувство. Это была не просто гордость. Это было глубокое, почти физическое облегчение и тихая, светлая эйфория от осознания: он не просто принял сложнейшие роды. Он принял в тот момент и свою собственную судьбу, окончательно и бесповоротно.
Он понял, кто он есть на самом деле. Не просто врач, не просто талантливый невролог или потомок медицинской династии. Он — человек, способный бороться за жизнь до последнего вздоха. Человек, который не сдаётся и не отступает, даже когда все шансы, вся логика и все учебники кричат о невозможности. И эта борьба, это умение — и есть главное его призвание.
Следующие две недели он практически жил в больнице. Спал урывками в ординаторской, курсировал между палатой интенсивной терапии, где Алина медленно, но верно приходила в себя, и отделением неонатологии, где их крошечная Надя, имя пришло само собой, как самое правильное, боролась за каждый грамм и каждый вдох. Приехали родители, привезли вещи, памперсы, распашонки. Георгий Николаевич, используя свой авторитет, организовал консультации лучших специалистов клиники. А Вера Андреевна часами просиживала у инкубатора, разговаривая с внучкой через стекло.
— Ты обязательно поправишься, маленькая, — шептала она, гладя стекло там, где лежала крошечная ручка. — У тебя такие сильные, такие настоящие родители. Ты тоже сильная. Настоящая Шагалина.
— Она ведь пока Верховская, мама, — заметил как-то Ярослав, стоя рядом.
Мать посмотрела на него с неожиданной, глубокой мудростью и тихой улыбкой. — Пока, — мягко повторила она. — Я очень на это надеюсь.
Постепенно, день за днём, состояние и матери, и ребёнка стабилизировалось. Алина окрепла, начала вставать, и всё больше времени проводила в неонатологии, подходя к инкубатору, чтобы просто смотреть, как спит их дочь, как шевелятся её крошечные пальчики.
— Как мы её назовём окончательно? — спросил однажды Ярослав. Они стояли рядом, плечом к плечу, глядя на чудо, которое им удалось спасти.
— Я думала о многих именах, — тихо ответила Алина. — Красивых, модных, старинных. Но сейчас я понимаю… она может быть только Надеждой. Потому что она и есть наша надежда. На лучшее будущее. На исцеление всех старых ран. На… новую жизнь. Нашу жизнь.
Надежда, — повторил Ярослав, и оно наполнилось для него особым, тёплым смыслом, словно ключ, отпирающий дверь в новую, светлую реальность. — Надя. Да. Это идеально. Это её имя.
В конце января, когда за окнами больницы уже лежал плотный, искрящийся на солнце снег, их наконец выписали домой. Маленькая Надя, всё ещё хрупкая, требующая особого ухода, регулярных взвешиваний и контроля, но уже стабильная и вне зоны непосредственной опасности.
Алина, бледная, заметно похудевшая, но с каким-то новым, глубоким, спокойным светом в глазах — светом материнства, пережитого испытания и обретённого покоя. И Ярослав, для которого эти две женщины — одна сильная и выстрадавшая своё счастье, другая крошечная и беззащитная — стали не просто близкими людьми, а самым настоящим, незыблемым центром его вселенной, смыслом каждого нового дня.
Дубравино встретило их возвращение как самых дорогих и настоящих героев. Несмотря на лютый мороз, на крыльце дома Ярослава собралась добрая половина села. Бабушки с пирогами и вареньем, мужики с самодельными игрушками для малышки, молодые женщины с советами и подарками-распашонками. Зинаида Петровна, сияя, как начищенный самовар, командовала всем этим стихийным митингом. Даже из районной администрации пришла поздравительная телеграмма, в которой отмечался «героизм и высокий профессионализм фельдшера Шагалина Я.Г. при спасении жизни матери и новорождённого ребёнка». Для Ярослава эти официальные слова значили куда меньше, чем слёзы радости на глазах у бабушки Ефросиньи или крепкое, молчаливое рукопожатие деда Прохора.
Начались будни. Особые, наполненные невероятной, иногда пугающей ответственностью, но и такой глубокой, тихой радостью, которую он раньше и представить не мог. Надя требовала круглосуточного внимания — кормления каждые три часа, контроля температуры, бесконечной смены пелёнок. Алина, ещё не вполне окрепшая физически, порой засыпала сидя прямо в кресле, с тёплым свёртком дочери на груди, обессиленная, но счастливая.
Тогда Ярослав, завершив вечерний обход больных, бережно, с бесконечной осторожностью забирал спящую малышку, укладывал её в специально оборудованную кроватку с подогревом, а сам садился рядом в кресло-качалку. И сидел так часами, просто наблюдая за двумя спящими — за женщиной, которая изменила его жизнь, и за ребёнком, в спасении которого был и его вклад. Его семьёй. Пусть пока и не оформленной никакими штампами, и свидетельствами, но самой настоящей.
В начале февраля, когда Надя немного окрепла, а Алина набралась сил, она впервые, после долгих раздумий, заговорила о своих родителях в Заречье.
— Мне нужно показать им Надю, — сказала она однажды вечером, глядя на спящую в кроватке дочь. Голос её был твёрдым, но Ярослав видел, как дрожат её пальцы, сжимающие кружку чая. — Какими бы они ни были… они её бабушка и дедушка. Ну, бабушка и… отчим. Она замялась. — Мама… мама заслуживает этого. Заслуживает знать, что у неё есть внучка. Что у меня всё хорошо.
Ярослав видел, как тяжело ей даётся это решение, как оживают старые, глубокие страхи. Но он понимал и необходимость этого шага — для неё самой, чтобы окончательно перевернуть страницу прошлого.
— Я поеду с тобой, — сказал он просто, без пафоса. — В Заречье. Вместе. Так будет правильно.
Она посмотрела на него, и в её глазах засветилась такая безмерная благодарность и любовь, что у него закружилась голова. — Да. Я… я написала маме. Она очень хочет увидеть внучку. А вот Степан… — она сглотнула.
— Не бойся его, — тихо сказал Ярослав, покрывая её холодную руку своей тёплой ладонью. — Я буду рядом. Всё время. Никто и никогда больше не причинит тебе вреда. Ни слова, ни взгляда. Обещаю.
Дом Верховских в Заречье оказался именно таким, каким она его описывала: маленькое, давно не крашенное, покосившееся строение на самом краю деревни, рядом с заросшим бурьяном пустырём. Облупившаяся голубая краска, подпёртое гнилым бревном скрипучее крыльцо, выбитое стекло в одном из окон, заткнутое грязной тряпкой. От всего веяло безнадёжной бедностью и заброшенностью.
Дверь, после долгого стука, открыла Нина Верховская. Женщина, которой едва ли было за пятьдесят, выглядела на все семьдесят. Иссушенная непосильной работой, постоянным страхом и безысходностью, она напоминала собственную тень — серую, безликую, готовую раствориться при первом же резком движении. Лишь её глаза, когда они встретились с дочерью, а потом упали на свёрток в её руках, вдруг ожили, засверкали чем-то влажным, испуганным и бесконечно жалостливым.
— Алиночка… — прошептала она, неуклюже, будто боясь обжечься, прижимая дочь к себе. — Приехала-то… А это… внучка моя? — Она потянулась дрожащим, мозолистым пальцем, коснулась пушка на щеке Нади и тут же отдёрнула руку, словно испугавшись собственной смелости.
— Надежда, — чётко сказала Алина, и в её голосе прозвучала гордость. — Её зовут Надежда, мама.
— Красивое имя… — кивнула Нина, не отводя глаз от ребёнка. — Проходите в дом, проходите… Степан-то он… — она бросила испуганный взгляд в тёмную глубину сеней.
Не успели они переступить порог, как из кухни донёсся грохот опрокидываемого стула и нетвёрдые, шаркающие шаги. В проёме между комнатами, заслонив собой скудный свет, появился грузный, одутловатый мужчина с опухшим, небритым лицом и мутными, ничего не выражающими глазами. От него за версту разило перегаром и немытой одеждой.
— Явилась… — рявкнул он, уставившись на Алину мутным взглядом. Голос был хриплым, злым. С выродком своим припёрлась, милостыни просить?
Нина съёжилась, как от удара кнутом, вжав голову в плечи. Алина инстинктивно, резким движением, прижала к себе спящую Надю, заслоняя её от этого человека всем своим телом. Но на её лице не было страха. Была холодная, стальная ярость.
— Не смей, — тихо, но с такой силой, что даже Степан на секунду смолк, сказала она. — Не смей так говорить о моей дочери. Никогда.
— А то что? — Степан с пьяной самоуверенностью шагнул вперёд, нависая над ней. Он был крупным, грузным, и его тень накрыла Алину целиком. — Что ты мне сделаешь, а? Ты в моём доме. Здесь я хозяин. И я сказал, что…
Он не успел договорить. Ярослав, до этого стоявший чуть сзади, спокойным, почти плавным движением встал между ним и Алиной. Он не кричал, не угрожал. Он просто смотрел на Степана. Смотрел тем взглядом, который он оттачивал в самые трудные моменты в больнице, когда нужно было взять на себя ответственность за чужую жизнь. Взглядом абсолютной, не допускающей возражений решимости. И в этом взгляде не было ничего от врача-интеллектуала. Это был взгляд мужчины, защищающего самое дорогое, что у него есть.
— Вы сейчас очень аккуратно, — произнёс Ярослав негромко, отчеканивая каждое слово, — сядете вон в то кресло. И будете молча там сидеть. Пока мы не уедем. Потому что иначе, — он сделал крошечную паузу, и в тишине она прозвучала громче любого крика, — я сломаю вам челюсть. Не как врач. А как человек, который защищает свою семью. Понятно?
Степан открыл рот. Закрыл. Снова открыл, пытаясь что-то выкрикнуть, найти в себе прежнюю наглость. Но что-то в этом спокойном голосе, в этих холодных, ничего не обещающих глазах заставило его сдуться. Пьяная бравада испарилась, обнажив трусливую, жалкую сущность. Он что-то невнятно буркнул, неуклюже развернулся и, пошатываясь, плюхнулся в продавленное кресло у печки, отвернувшись к окну.
— Нина Васильевна, — Ярослав повернулся к матери Алины, и его голос снова стал мягким, почти бережным. — Собирайте вещи. Всё необходимое. Вы едете с нами.
Женщина замерла, не веря своим ушам. — Куда? Я… я не могу…
— В Дубравино. Жить. По-человечески. Видеть каждый день, как растёт ваша внучка. Быть рядом с дочерью. Помогать ей. Вам больше нечего здесь делать. И нечего бояться.
Нина Верховская стояла, глядя то на решительное лицо Ярослава, то на дочь, прижимающую к груди ребёнка, то на ссутулившуюся в кресле спину мужа. В её глазах боролись двадцатилетний страх и новая, едва зародившаяся, почти невероятная надежда.
— Правда… можно? — прошептала она.
— Нужно, — твёрдо сказал Ярослав. — Собирайтесь. Мы поможем.
Степан дёрнулся было в кресле, обернулся, но, встретившись взглядом с Ярославом, который не отводил от него холодных глаз, только беспомощно, бессильно выругался сквозь зубы и снова уткнулся в окно.
Через час они уезжали из Заречья. Ярослав за рулём, Алина с мирно спящей Надей на заднем сиденье, а рядом с ними — Нина Васильевна с маленьким, тощим узелком, в котором уместились пара платьев, фотографии и её собственное, невероятное освобождение. Женщина тихо плакала, беззвучно, то и дело оглядываясь на удаляющийся в снежной дымке покосившийся дом, который был её тюрьмой, каторгой и адом столько лет.
— Всё будет хорошо, мама, — говорила Алина, сжимая её холодную, костлявую руку в своей тёплой ладони. — Теперь уже точно. Всё будет хорошо.
Март, ворвавшийся в Дубравино звонкими капелями с крыш и острым запахом талого снега, принёс перемены не только в природу, но и в профессиональную жизнь Ярослава. История о «чудесном спасении в метель» облетела всю область, обрастая подробностями и превратившись в почти легендарную. Благодаря этому общественному резонансу, а также неусыпным хлопотам и связям Георгия Николаевича, скромный здравпункт в Дубравино официально получил статус сельской врачебной амбулатории.
Это было больше, чем просто смена вывески. Это означало долгожданное дополнительное финансирование из областного бюджета, расширение штата — теперь у Ярослава появился ещё один фельдшер и медсестра на полставки, — и, самое главное, право на получение нового, современного оборудования: портативного аппарата УЗИ, дефибриллятора, современной лаборатории для экспресс-анализов.
— Поздравляю вас, доктор Шагалин, — сказал глава района, специально приехавший в деревню, чтобы вручить приказ о назначении. Он крепко пожал руку Ярославу. — Вы заслужили это, как никто другой. Вы доказали, что даже в глубинке можно и нужно оказывать медицинскую помощь на высоком уровне. Мы на вас рассчитываем.
В этот же месяц, холодный и беспощадный, состоялся суд над Константином. Приговор оказался строже, чем многие, включая самого Константина, ожидали: семь лет колонии общего режима с конфискацией имущества в счёт частичного возмещения ущерба потерпевшим. Казалось, судьба поставила жирную, окончательную точку. Но перед самой отправкой в места лишения свободы Константин совершил поступок, который удивил даже циничных следователей.
Он официально, через нотариуса, признал своё отцовство в отношении Надежды Верховской и подписал обязательство выплачивать алименты после своего освобождения. На последней, короткой встрече с Алиной в зале суда, под присмотром конвоира, он сказал, не глядя ей в глаза:
— Я не знаю, увижу ли её когда-нибудь. И должен ли. Но… я хочу, чтобы она знала. Что у неё есть отец. Пусть и такой… неидеальный. — В его голосе не было прежнего бархата, только усталая, плоская искренность.
— Она будет знать, — спокойно ответила Алина. — Я не стану очернять тебя в её глазах. Ты её отец. И ты сделал этот шаг. Спасибо.
Апрель осветил Дубравино нежной, липкой зеленью первых листочков, жёлтыми головками мать-и-мачехи на проталинах, звонким пением птиц. Река Тихая, освободившись ото льда, снова зажурчала между оттаявшими берегами, неся мутные, но полные жизни воды, словно радуясь собственной свободе и наступившей весне. Дни становились длиннее и теплее, солнце ласково грело старые брёвна домов.
А в доме Ярослава теперь постоянно звенел новый, самый прекрасный на свете звук — детский смех. Надя, окрепшая и набравшая вес, радовала родителей первыми осознанными улыбками, попытками перевернуться, гулением. Каждый её новый навык был для них маленьким, но самым значимым праздником.
Однажды, уложив дочь спать под колыбельную, которую напевала бабушка Нина, Ярослав и Алина вышли на крыльцо подышать свежим воздухом. Воздух был густым и душистым, пахнул сиренью с соседнего палисадника, дымком откуда-то далёкого костра и свежескошенной у дома травой. Где-то за околицей действительно горел костёр, и его приглушённое потрескивание доносилось вместе с запахом, создавая ощущение невероятного мира и покоя.
— Алина, — вдруг сказал Ярослав, поворачиваясь к ней. Его лицо было серьёзным в полумраке. — Я должен тебе кое-что сказать. Важное.
Она вопросительно, с лёгкой тревогой, посмотрела на него. — Что-то случилось?
— Да. То есть нет. — Он нервно провёл рукой по волосам, собираясь с мыслями. — Понимаешь… мне сегодня звонили из райцентра. Предложили… возглавить неврологическое отделение в районной больнице. Восстановить его с нуля. Хорошая должность, отличные перспективы, достойная зарплата. И, конечно, возвращение к моей прямой специальности.
— Ярослав, это же прекрасно! — искренне обрадовалась она. — Ты этого достоин! Когда… когда переезжаем? Я начну собирать вещи.
— В том-то и дело, — он взял её за руку, и его ладонь была тёплой и немного влажной. — Я отказался.
Тишина повисла между ними, нарушаемая лишь шелестом листьев и треском того далёкого костра. Алина смотрела на него, не понимая.
— Почему? — наконец спросила она. — Это же твой шанс. Вернуться к неврологии, к научной работе, к тому, в чём ты гений…
— Потому что моё место здесь, — просто, но с непоколебимой твёрдостью ответил он. — В Дубравино. Сейчас у нас есть амбулатория, статус, поддержка. Я хочу превратить её в настоящий, современный медицинский центр для всех жителей округи.
Чтобы ни одной бабушке не пришлось трястись сорок километров по разбитой дороге с гипертоническим кризом, чтобы дети с астмой, как наш Миша, получали помощь здесь, а не в городе, чтобы старики не боялись, что им некому будет поставить укол или перевязать рану. — Он помолчал, глядя на темнеющее, усыпанное первыми звёздами небо. — И ещё… я хочу, чтобы наша дочь росла именно здесь. Где воздух чистый, где люди смотрят тебе в глаза, а не в кошелёк, где река учит главному — находить своё, правильное течение и следовать ему, несмотря на все пороги.
— Наша дочь, — тихо, словно пробуя звучание, повторила Алина.
Ярослав медленно опустился перед ней на одно колено прямо на деревянных досках крыльца. В его руке, вынутой из кармана, блеснуло в свете из окна простое, изящное золотое кольцо без лишних украшений.
— Алина Верховская, — сказал он, и его голос был ровным и звучным, как та самая река в спокойную погоду. — Ты выйдешь за меня замуж. Я люблю тебя. Люблю Надю, как свою родную, свою собственную дочь. И я хочу, чтобы мы были настоящей, законной семьёй. Навсегда. В горе и в радости. Вместе.
Она смотрела на него расширенными глазами, в которых отражались и свет из дома, и первые, яркие звёзды апрельского неба. Слёзы навернулись на её ресницы, но это были слёзы счастья.
— Ты… ты уверен? — прошептала она. — Не чувствуешь себя обязанным из-за всего, что произошло? Из-за Нади? Из-за…
— Я чувствую себя счастливым, — перебил он её, и в его улыбке была вся вселенная. — Впервые в своей взрослой жизни я абсолютно счастлив. И знаю, что река моей судьбы, после всех крутых поворотов и водопадов, наконец привела меня именно туда, где я должен быть. К тебе. К нашему дому.
Она опустилась рядом с ним на колени, обхватила его лицо ладонями, смотря прямо в глаза.
— Да, — сказала она твёрдо и ясно. — Да, Ярослав Шагалин, я выйду за тебя замуж. Потому что я тоже нашла своё течение. И оно привело меня к тебе. Только к тебе.
Венчание в маленькой, уютной церкви Дубравино состоялось в конце мая, когда вокруг всё цвело буйным цветом. Оно было скромным, без пафоса и толп гостей, но невероятно искренним. Алина — в простом белом платье из лёгкой ткани, с Надей на руках, которую держала крёстная, Зинаида Петровна, сияющая, как новенький пятак. Ярослав — в строгом, но новом костюме, с таким сияющим, безоблачно счастливым лицом, какого у него не видели даже в дни его самых громких научных побед. В церкви собрались самые близкие: родители с обеих сторон, друзья-коллеги, почти всё село, притихшее и умилённое.
— Горько! — кричали потом гости на праздничном застолье, устроенном прямо во дворе их дома под развешенными гирляндами. Столы ломились от угощений, которые готовили всем миром. — Счастье вам, молодые! — обнимала новобрачных заплаканная от счастья Зинаида Петровна, уже официально ставшая крёстной матерью Наде Шагалиной. — За новую, крепкую семью! — поднимал бокал Георгий Николаевич, с немой гордостью и глубоким уважением глядя на сына, нашедшего своё истинное призвание и своё счастье не на карьерных высотах, а здесь, среди простых людей и чистых полей.
А потом были танцы до самого рассвета под звонкую гармонь Михаила, и песни, подхваченные десятками голосов, и звёзды, рассыпанные по тёмно-синему весеннему небу, словно давая своё тихое, вечное благословение этой новой, выстраданной и такой прочной любви.
Беседку на берегу реки Тихой, на том самом месте, где когда-то Ярослав вытащил из ледяной воды отчаявшуюся Алину, построили к концу мая. Просторную, светлую, с резными деревянными перилами и прочной крышей, защищающей и от внезапного дождя, и от палящего солнца. Здесь, на месте их судьбоносной, страшной и в то же время спасительной встречи, семья Шагалиных теперь любила проводить тихие семейные вечера.
Тёплый майский вечер опускался на Дубравино медленно и нежно, как опускаются ресницы у засыпающего ребёнка. Он окрашивал деревянные стены домов, крыши и гладь реки в густые, медово-золотистые тона, стирая резкие линии, смягчая края мира. Река Тихая несла свои воды неторопливо, величаво, с достоинством проживших много веков, словно сама вечность обрела здесь свою струящуюся, умиротворённую форму. На противоположном берегу, на заливном лугу, паслись тёмные силуэты лошадей, изредка взвизгивая и бросаясь в короткую скачку. Высоко в небе, уже окрашенном в сиреневые тона, кружили, разрезая воздух, стремительные ласточки — вестники окончательной, бесповоротной весны.
Ярослав сидел на широкой деревянной скамейке в их беседке, бережно держа на руках Надю. Девочка, уже окрепшая и тяжёлая, смотрела на открывающийся перед ней мир широко распахнутыми, тёмными, как спелая черника, глазами. В них, чистых и бездонных, отражалось всё небо — и последние лучи солнца, и первые робкие звёздочки. Такими же огромными, полными доверия и удивления глазами, наверное, когда-то смотрела на жизнь её мать. Ещё не знавшая ни леденящего душу предательства, ни всепоглощающего отчаяния, ни той спасительной силы, что таится в простой человеческой доброте.
Алина устроилась напротив, на другом конце скамьи, с альбомом на коленях и набором мягких графитных карандашей. Её рука, уверенная и точная, легко, почти воздушно скользила по зернистой бумаге, запечатлевая этот миг. Не фотографически, а душой. Мужчину с ребёнком на руках. Реку, застывшую в вечернем золоте. Деревню на холме, утопающую в садах. Дымок из трубы самого дальнего дома.
— Что там рождается? — поинтересовался Ярослав тихо, чтобы не спугнуть ни дочь, ни музу жены, кивая подбородком на альбом.
— Наше будущее, — улыбнулась Алина, не отрываясь от работы. Улыбка её была спокойной, глубокой, счастливой. — Я вижу его именно таким. Чётко.
Ярослав присмотрелся. На рисунке, ещё сыром, уже проступали уверенные очертания не просто дома, а целого комплекса. Нового, светлого здания амбулатории с большими, панорамными окнами, в которых отражалось небо. Рядом — аккуратная детская площадка с качелями и горкой, где резвились схематично, но живо нарисованные дети. А на переднем плане… на переднем плане были они. Он, немного старше, с сединой у висков, но таким же твёрдым взглядом. Она, с мягкими морщинками у глаз от смеха. Надя, уже не младенец, а девочка-подросток с двумя косичками. И… ещё один малыш. Крошечный, который сидел у Алины на руках, доверчиво прижавшись к её плечу.
Ярослав замер. Сердце его сделало тихий, но мощный толчок, отозвавшись эхом где-то в самой глубине души.
— Ты… ты что-то хочешь мне сказать? — догадался он, не отрывая взгляда от этого второго малыша на бумаге.
Алина отложила карандаш, смущённо, по-девичьи улыбнулась и положила руку на ещё плоский, тонкий живот под лёгким платьем.
— Через семь месяцев, — прошептала она, и в её голосе звенели и радость, и волнение, и капелька старого страха, который теперь уже не имел над ней власти. — Нас будет четверо. Я узнала вчера у Зинаиды Петровны. Но ждала… ждала вот этого самого момента, чтобы рассказать. Здесь.
Ярослав осторожно, с бесконечной нежностью, переложил задремавшую Надю в плетёную колыбельку, стоящую тут же, в беседке. Потом опустился перед Алиной на колени на тёплые доски пола, обхватил её за талию и прижался лбом к тому месту, где уже начиналась новая, такая же долгожданная и любимая жизнь.
— Спасибо, — прошептал он, и его голос дрогнул от переполнявших его чувств. — За всё. За то, что нашла в тот день силы дойти до этой реки. За то, что поверила мне тогда, на берегу. За то, что осталась. За Надю. И за этого малыша. Ты… ты даёшь мне целую вселенную.
В деревне, за их спиной, один за другим зажигались вечерние огни — тёплые, уютные квадратики окон в домах, где жили простые, настоящие люди. Со своими ежедневными трудами, маленькими радостями, неизбежными болезнями и большими надеждами. Люди, которым он помогал и будет помогать до последнего своего вздоха. Это было его место. Его крест и его счастье.
Река Тихая несла свои воды дальше, к неизведанным далям, к слиянию с другими реками, к далёкому морю. Но самая лучшая, самая чистая её часть, казалось, оставалась здесь, замершая в этом вечернем заливе, в сердцах тех, кто нашёл в её водах своё отражение, своё спасение и свою судьбу.
— Знаешь, что я вижу в этом закате? — тихо сказала Алина, обвивая руками его шею и глядя на багровую полосу на западе. — Все те рассветы, которые ждут нас впереди. Каждый из них — новое начало. Ещё один шанс. Шанс сделать наш маленький мир, этот кусочек земли, чуточку лучше, добрее, здоровее.
Надя тихонько, посапывая, повернулась во сне в своей колыбельке, погружаясь в безмятежное детское забытьё. Девочка, рождённая в свирепую метель, но согретая с первого мгновения такой всепобеждающей любовью. Девочка, чьё имя — Надежда — стало не просто именем, а символом для всех, кто знал её историю. Символом того, что даже из самого отчаянного положения есть выход, если есть кому протянуть руку.
— Я так рада, — прошептала Алина, прижимаясь щекой к волосам мужа, — что река всё-таки привела меня тогда к тебе. И что теперь мы плывём уже в одном течении. Вместе.
Ярослав поднял голову, коснулся губами её виска, чувствуя под ними тонкую, тёплую кожу и спокойный ритм её сердца.
— Не в течении, — поправил он её мягко. — В океане. В океане возможностей. И знаешь, что? — Он отодвинулся, чтобы посмотреть ей в глаза, и в его взгляде горела та самая уверенность, которая родилась в ту снежную ночь и окрепла за эти месяцы. — Я больше не боюсь глубины. Никакой. Потому что теперь я знаю — мы проплывём. Вместе мы проплывём всё.
Вечер окончательно окутал их своим бархатным, звёздным покрывалом, обещая долгую, мирную ночь и неизбежный, яркий новый рассвет. Жизнь продолжалась. Несовершенная, порой несправедливая, сложная. Но одновременно — бесконечно прекрасная и щедрая к тем, кто не боится жить и любить по-настоящему. И в этой жизни им, Ярославу и Алине, ещё предстояло очень многое: новые радости и неизбежные испытания, потери, которые учат ценить, и обретения, которые наполняют смыслом. Но главное — они уже нашли друг друга. Нашли своё место на земле. Нашли своё предназначение — служить, помогать, любить и быть счастливыми здесь и сейчас.
А река Тихая текла, как и тысячу лет назад. Неспешно, величаво, безмолвная и мудрая свидетельница бесчисленных человеческих судеб, вечная и неизменная в своём неостановимом движении вперёд. Она напоминала каждому, кто останавливался на её берегу, задумавшись: жизнь — это не точка на карте. Это путешествие. Долгое, извилистое, непредсказуемое. И важно в нём не только, куда ты в итоге приплывёшь. Важно, с кем ты плывёшь рядом. Кому можешь доверить штурвал в бурю и с кем разделишь тихую радость штиля.
Река судьбы уносит нас в неизведанные дали, порой преподнося суровые испытания, порой — щедрые, неожиданные подарки. Так и наши герои, Ярослав и Алина, пройдя через предательство, через ледяное отчаяние и боль, сумели отыскать друг друга и обрести новый, глубокий смысл жизни в тихом селе Дубравино.