Я сидел в архиве, перебирал бумаги — пальцы коченели, хоть печь топи не переставая. В окно стучал редкий снег, а за спиной тикали часы, отсчитывая секунды, будто напоминая: время уходит, а дел невпроворот.
Пришёл ко мне вчера вечером пристав — лицо красное от мороза, дыхание прерывистое.
— Егор Петрович, Вы уж помогите… На пристани опять неладно. Ночной сторож, Игнат, ведёт себя странно. То пропадёт на полдня, то вернётся — глаза бегают, руки дрожат. А нынче утром… — он запнулся, словно подбирая слова, — пятно на причале заметили. Тёмное. Будто пролито что-то.
Я вздохнул. Приставов этих знаю: чуть что — сразу ко мне бегут. Но дело, видать, и вправду нешуточное.
Собрался, вышел на улицу. Воздух резал лёгкие, как нож. Скрип снега под сапогами, редкие огни фонарей — город будто затаился, прислушиваясь. Пристань встретила меня холодом и тишиной. Только вода плескалась о сваи, да ветер выл в снастях заброшенных лодок.
Игнат стоял у края причала — ссутулившийся, в потрёпанном тулупе. Увидел меня — вздрогнул.
— Егор Петрович… Вы зачем здесь?
Голос у него был глухой, будто из-под земли. Я подошёл ближе, огляделся. Пятно на досках и вправду было — тёмное, будто масло разлилось. Но запах… Не масло. Что-то другое.
— Игнат, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — что тут произошло?
Он замялся, глаза забегали.
— Да ничего, Егор Петрович. Просто… просто нечаянно. Пролил кое-что.
— Что именно?
— Не помню… — прошептал он и опустил голову.
Я пригляделся к пятну. Форма странная — будто капля, но с неровными краями. И ещё… следы. Маленькие, будто от детской обуви. Но детей тут отродясь не бывало.
Постоял я, подумал. Что-то тут не сходится. Ночной сторож, пятно, следы… И страх в глазах Игната — не просто страх, а ужас, будто он знает что-то, о чём говорить боится.
Вернулся в архив, разложил бумаги. Надо было вспомнить: кто ещё бывал на пристани в последние дни? Купцы, грузчики, рыбаки… Кто-то из них мог что-то заметить.
Но сперва — разобраться с пятном. Запах всё не давал покоя.
Утром я отправился к трактиру у пристани. Там всегда можно услышать разговоры — кто что видел, кто куда ходил. Зашёл, снял шапку, отряхнул снег. В трактире было тепло, пахло жареным луком и крепким чаем. За столиками сидели мужики, переговаривались негромко.
Подошёл к хозяину — тот, увидев меня, кивнул:
— Егор Петрович, добро пожаловать. Чайку?
— Не откажусь, — ответил я, присаживаясь у окна. — Да и послушать хочу: что тут у вас говорят?
Хозяин налил чаю, поставил чашку на стол.
— А что говорить… Всё как обычно. Только вот Игнат, сторож наш, нынче совсем не в себе. Вчера пришёл — весь мокрый, трясётся. Я ему чаю налил, он выпил, а глаза всё в сторону, будто ждёт чего.
— Чего ждёт? — спросил я, приглядываясь.
— Не знаю, Егор Петрович. Но страх в нём… будто за ним кто-то идёт.
Я попил чаю, задумался. Значит, не только я заметил: Игнат ведёт себя странно. Но почему? Что он скрывает?
Вышел из трактира, направился к складам. Там работали грузчики — может, они что-то видели.
Один из них, мужик с бородой в седых прядях, кивнул мне:
— Егор Петрович, Вы по делу?
— По делу, — ответил я. — Скажи-ка, не замечал ли ты чего странного на пристани в последние дни?
Он почесал бороду, прищурился.
— Странного? Да как сказать… Вчера вот видел, как Игнат с каким-то человеком разговаривал. У самого края причала. Тот человек в плаще был, лица не разглядеть. А потом… потом они разошлись, а Игнат долго стоял, смотрел в воду.
— А человек в плаще куда пошёл?
— В город. Быстро так, будто боялся, что заметят.
Я поблагодарил грузчика, пошёл дальше. Значит, Игнат встречался с кем-то. С кем? И о чём говорили?
Вернулся на пристань. Пятно на досках уже почти высохло, но форма его всё ещё была видна. Я присел, пригляделся. Следы… Они вели от пятна к воде. Маленькие, будто детские. Но кто мог быть здесь ночью?
Вдруг услышал шаги. Обернулся — Игнат шёл ко мне, лицо бледное, губы дрожат.
— Егор Петрович… — начал он, — я… я должен Вам сказать…
— Говори, — ответил я, стараясь не выдать волнения.
— Это не то, что Вы думаете… — прошептал он. — Я не виноват. Но… но я знаю, кто это сделал.
— Кто? — спросил я, чувствуя, как внутри всё сжалось.
Он оглянулся, будто боясь, что кто-то услышит.
— Тот человек… в плаще. Он пришёл ночью. Сказал, что если я не помогу, то… то будет беда. Я испугался, Егор Петрович. Я не хотел…
— Чего не хотел? — настаивал я.
— Помогать ему… — прошептал Игнат. — Он принёс что-то в мешке. Сказал, чтобы я спрятал. А потом… потом я увидел, что в мешке…
Он замолчал, глаза наполнились слезами.
— Что было в мешке? — спросил я тихо.
— Ребёнок… — прошептал Игнат. — Маленький ребёнок.
Я почувствовал, как холод пробрал до костей. Ребёнок… Значит, пятно на причале — это…
— И что ты сделал? — спросил я, стараясь говорить ровно.
— Я… я спрятал мешок. Но потом… потом понял, что ребёнок ещё дышит. Я вытащил его, попытался помочь. Но он… он уже не дышал.
Игнат опустил голову, плечи его задрожали.
— Где мешок? — спросил я.
— В сарае, за складами… — прошептал он.
Я кивнул, поднялся. Дело начало проясняться, но вопросов оставалось ещё много. Кто этот человек в плаще? Зачем он принёс ребёнка на пристань? И почему Игнат согласился помочь?
Надо было идти в сарай.
Сарай стоял в стороне от складов — тёмный, покосившийся, будто вот-вот рухнет. Дверь скрипела на ржавых петлях, когда я её приоткрыл. Внутри было темно, пахло сыростью и плесенью.
Огляделся. В углу — куча старых сетей, рядом — ящики с пустыми бутылями. И в самом дальнем углу — мешок. Тёмный, будто пропитанный чем-то.
Подошёл, осторожно приподнял край. Внутри — маленькое тело. Ребёнок, совсем малыш. Лицо бледное, глаза закрыты.
Сердце сжалось. Но я не мог позволить себе эмоции. Надо было разобраться.
Вышел из сарая, огляделся. Кто мог принести ребёнка сюда? И зачем?
Вернулся к Игнату. Он всё ещё стоял на причале, глядя в воду.
— Игнат, — позвал я, — расскажи всё. С самого начала. Кто этот человек? Почему он пришёл к тебе?
Он вздохнул, закрыл глаза.
— Я… я не знаю его имени. Он пришёл неделю назад. Сказал, что у него беда, что он должен избавиться от ребёнка. Предложил мне деньги. Много денег. Я… я отказался сначала. Но он пригрозил. Сказал, что если я не помогу, то он… то он сделает что-то с моей семьёй.
— С семьёй? — переспросил я. — У тебя есть семья?
— Жена и дочь, — прошептал Игнат. — Они живут в деревне, за городом. Я не мог рисковать.
— И ты согласился?
— Да… — он опустил голову. — Он пришёл ночью, принёс мешок. Сказал, чтобы я спрятал его. Я… я сделал, как он велел. Но потом… потом услышал, что ребёнок дышит. Я испугался, вытащил его. Пытался помочь, но… но было уже поздно.
Я посмотрел на него. В глазах его была не только вина, но и страх. Страх за семью.
— Ты знаешь, где живёт этот человек? — спросил я.
Игнат покачал головой:
— Нет, Егор Петрович. Он не говорил. Только… только намекнул, что бывает в трактире «У трёх мостов». Часто сидит в углу, заказывает чай без сахара.
Я задумался. Трактир «У трёх мостов» — место не из лучших. Там и днём‑то неспокойно, а ночью… Но раз есть след — надо идти.
— Ладно, — сказал я, — ты пока оставайся здесь. Никуда не уходи. Я вернусь.
Игнат кивнул, сжал кулаки. Видно было — держится из последних сил.
До трактира добрался уже в сумерках. Ветер усилился, снег кружил в воздухе, будто пытался замести следы. Дверь в «Три моста» скрипела, как старая скрипка. Внутри — дым, гул голосов, запах пережаренного сала.
Огляделся. В углу, как и говорил Игнат, сидел человек в плаще. Лицо скрыто под капюшоном, руки в перчатках сжимают чашку.
Подошёл, присел напротив.
— Вы позволите? — спросил, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Человек вздрогнул, поднял глаза. Взгляд холодный, цепкий.
— Что Вам нужно, сударь? — голос низкий, с хрипотцой.
— Егор Петрович Сытин, архивариус. Мне нужно поговорить с Вами о ночи на пристани.
Он усмехнулся, отставил чашку.
— О какой ночи, позвольте спросить?
— О той, когда Вы принесли мешок на причал. И заставили Игната помочь Вам.
Лицо его не дрогнуло, но пальцы сжались чуть сильнее.
— Вы ошибаетесь, сударь. Я не знаю никакого Игната. И на пристани не был.
— А ребёнок в мешке? — тихо спросил я. — Вы тоже не знаете о нём?
Он замер. В глазах — вспышка ярости, тут же скрытая.
— Вы не понимаете, во что ввязываетесь, — прошептал он. — Это не Ваше дело.
— Теперь — моё, — ответил я. — Потому что Игнат рассказал всё. И я знаю: Вы угрожали его семье.
Человек медленно поднялся. Плащ распахнулся — под ним блеснуло лезвие ножа.
— Оставьте это, Егор Петрович. Иначе…
Я не дал ему закончить.
— Иначе что? Убьёте меня? Так же, как убили ребёнка? Думаете, это сойдёт Вам с рук?
Он замер. Рука с ножом дрогнула.
— Я… я не хотел, — прошептал он. — Это… это была ошибка.
— Ошибка? — я встал, глядя ему в глаза. — Вы принесли живого ребёнка на пристань, бросили в мешок, как вещь. Это не ошибка. Это преступление.
Он опустил нож, плечи его поникли.
— Моя жена… она родила вне брака. Я не мог признать ребёнка. Боялся за карьеру, за положение… — голос его дрогнул. — Я думал… думал, что это единственный выход.
Я вздохнул. Горькая правда. Но правда — она всегда горькая.
— Теперь Вам придётся ответить за это. Перед законом.
Он не сопротивлялся, когда я вывел его на улицу. Снег всё шёл, покрывая следы. Где‑то вдали уже слышались шаги патрульных.
Дело закрыли быстро. Человек в плаще — чиновник из городской управы — признал вину. Его отправили под суд. Игната не стали наказывать: суд учёл, что он пытался спасти ребёнка, хоть и не успел.
Жена и дочь Игната вернулись в город. Он устроился на новую работу — сторожем в архив. Говорит, что здесь спокойнее. И нет призраков прошлого.
Я сижу в своём кабинете, перебираю бумаги. За окном — тихий снег. Всё вернулось на круги своя. Только память о той ночи остаётся.
Иногда я думаю: а что, если бы я не пришёл на пристань? Если бы не заметил пятно, не стал расспрашивать Игната?
Но это уже не важно. Дело закрыто. Правда вышла на свет. А остальное… остальное — просто страницы архива.