Дежурная звёздочка
В девяностые у школы было два времени года: «холодно» и «ещё холоднее». В сентябре по утрам уже тянуло сыростью с реки, в карманах шуршали бумажные рубли, а в коридорах пахло мелом, мокрыми куртками и тем самым лаком для пола, который не выветривается, кажется, никогда.
А у Оли было ещё одно время года — «линейка».
Она знала: как только вахтёрша тётя Зина начнёт расставлять в фойе табуретки для учителей, как только где‑то за стенкой заскрипит старый микрофон и кто‑нибудь принесёт магнитофон «Весна» в потрёпанной сумке — значит, сегодня опять будет сцена. И опять будет она.
Оля не была отличницей. Она была тихой. Такой, на кого не кричат, потому что забывают. Но именно таких почему‑то первыми ставят «для галочки».
— Ольга Спиридонова! — крикнула на классном часу Мария Павловна, глядя поверх очков, будто выбирала не ребёнка, а номер в списке. — Ты будешь рассказывать стих на линейке.
Оля почувствовала, как по затылку пробежал холодок, и кожу будто стянуло от страха.
— Я… я не умею, — сказала она, и голос у неё вышел, как у простуженной.
— Да там всего восемь строчек, — устало отмахнулась Мария Павловна. — Не артистка же ты, чтобы «уметь». Просто расскажешь. Дикция у тебя нормальная.
Слово «просто» в школе всегда означало «никуда не денешься».
После уроков Оля стояла у окна, где на подоконнике лежали чьи‑то забытые перчатки и сырая тряпка для доски. Снаружи по двору гоняли мяч старшеклассники, кто‑то кричал: «Пас!» — и этот крик был лёгким, как дыхание. А у Оли внутри всё было тяжёлое, как набитый учебниками портфель: давит, тянет вниз — и кажется, что не донесёшь.
Ей дали листок — тонкий, в клеточку, с переписанными от руки строками. Мария Павловна сказала:
— Выучишь к пятнице. Не подведи.
Оля взяла листок, будто это была не бумажка, а какая‑то повестка.
Репетиция, которой не было
Дома было тесно и шумно. На кухне шипела сковородка, мама спорила по телефону с соседкой про очередь за сахаром, на столе лежали талончики, а папа молча чинил кран, ругаясь так тихо, что ругань больше походила на кашель.
Оля хотела спрятаться.
Она зажала листок между учебником по математике и тетрадью, как прячут секрет. Но вечером мама заметила.
— Это что? — спросила она, вытирая руки о фартук.
— Стих… на линейку.
— Ну так хорошо же, — мама улыбнулась, устало, но тепло. — Выучишь — и всё. Это же не экзамен.
Оля не сказала, что для неё линейка хуже экзамена. На экзамене хотя бы сидят. А на линейке ты стоишь. И на тебя смотрят.
В комнате у Оли стоял письменный стол, старенькая лампа с зелёным абажуром и шкаф, который скрипел, как будто жаловался на жизнь. На стене висел календарь с котёнком и надписью «1995», и Оля каждый вечер смотрела на этого котёнка, будто он мог подсказать, как перестать бояться.
Она пыталась читать стих перед зеркалом. Пыталась улыбнуться. Улыбка выходила натянутой и неловкой — будто надела чужую школьную форму.
Она пыталась читать «с выражением», как говорила Мария Павловна. Но «выражение» у Оли было одно — паника.
В конце концов она выучила текст наизусть, как выучивают таблицу умножения: без смысла, просто чтобы не ошибиться.
И всё равно каждую ночь ей снилось одно и то же: она выходит на сцену, открывает рот — и в голове пусто. А весь класс смеётся так громко, что у Оли звенит в ушах.
Дорога на сцену
Пятница пришла, как приговор.
Во дворе школы выстроились классы. Дети стояли, дёргали рукава, поправляли банты, шмыгали носами. Учителя ходили вдоль рядов, как по строю, и делали вид, что это торжество, а не обязательный ритуал.
Микрофон на стойке казался огромным — почти на уровне взрослых. Провод тянулся по полу, и Оля всё время боялась на него наступить: вдруг что‑то заскрипит, микрофон «отвалится» и все обернутся именно на неё.
Завуч, Валентина Сергеевна, стояла сбоку сцены. На ней был строгий костюм и такая причёска, будто волосы у неё — тоже дисциплина.
— Ольга! — позвала она, не повышая голоса. И от этого было ещё страшнее. — Подойди.
Оля шагнула вперёд. Ноги стали ватными. Она чувствовала каждую складку своей юбки, каждую пуговицу на блузке, каждый взгляд.
И этот взгляд был не один.
Половина класса будто специально ждала, где она собьётся.
Это было не злое ожидание, а школьное, привычное: как ждут, что у учителя упадёт мел, что у мальчишки раскроется портфель, что у кого‑то потечёт нос в самый неподходящий момент. Школа любила, когда кто‑то «попадает».
С переднего ряда Оле шепнул Санька Крылов, который всегда всё комментировал:
— Давай, Оль, не облажайся…
И кто‑то рядом хихикнул.
Оля захотела исчезнуть. Стать воздухом. Стать тем самым мелом, который стирают тряпкой, и он растворяется.
Но исчезнуть было нельзя.
Валентина Сергеевна положила ей на плечо ладонь — тяжёлую, уверенную.
— Не тяни, — сказала она коротко. — Встала — прочитала — ушла.
Оля кивнула. У неё пересохло во рту так, будто она съела целый кусок мела.
Она поднялась на две скрипучие ступеньки сцены. Доски под ногами отозвались глухо, как сердце.
Перед ней — море лиц. Лица одноклассников, лица учителей, лица родителей, которые пришли «потому что надо».
И вдруг Оля поняла: они не видят её. Они видят «девочку со стихом». Функцию.
От этого стало чуть легче. Не хорошо — но терпимо.
Голос, который держится
Оля подошла к микрофону.
Он пах железом и шуршал, как старый радио‑приёмник.
— Громче, — шепнул кто‑то.
Оля вдохнула.
И начала.
Она читала быстро. Без улыбки. Без «выражения». Слова выходили ровно, как если бы она диктовала номер телефона. Она не делала пауз, не поднимала глаза, не играла голосом.
Она просто выталкивала строки наружу — одну за другой.
У неё дрожали руки, но листка не было: всё было в голове. И в голове, как ни странно, было не пусто.
Она слышала, как в первых рядах кто‑то перестал шептаться.
Она слышала, как Санька Крылов замолчал.
И это молчание было не торжественным — оно было удивлённым.
Оля рассказала последнюю строчку, выдохнула и сделала шаг назад, как будто отступала от пропасти.
В микрофоне тихо щёлкнуло. Кто‑то кашлянул. И всё.
Никаких аплодисментов. Никаких восторгов.
Но и смеха не было.
Оля спустилась со сцены, глядя себе под ноги, и вдруг поняла: она справилась. Ничего страшного не произошло.
Она встала обратно в строй. Сердце колотилось, как мяч о стену спортзала.
Мария Павловна прошептала, почти не двигая губами:
— Нормально.
Это было её «пять». Её «молодец». Её «спасибо».
Оля даже не обрадовалась — она просто перестала дрожать так сильно.
«Не артистка. Зато смелая»
После линейки всех повели в классы. Дети шумели, как всегда после торжества: кто‑то обсуждал, кто уронил бант, кто получил замечание, кто видел, как директор улыбнулся.
Оля шла последней. Ей хотелось дойти до своего места, сесть и стать невидимой.
У кабинета её догнала Валентина Сергеевна.
— Ольга, подожди.
Оля остановилась. В животе снова сжалось. Сейчас скажут, что прочитала слишком быстро. Скажут, что без выражения. Скажут, что опозорилась.
Завуч посмотрела на неё внимательно, как смотрят на человека, который только что перешёл дорогу на красный и остался цел.
— Не артистка, — сказала она спокойно.
Оля опустила глаза. Вот оно.
— Зато смелая, — добавила Валентина Сергеевна.
В этих словах не было укора. Не было насмешки. Не было «могла бы лучше».
Это было… признание.
Оля подняла глаза. Завуч уже отворачивалась, поправляя папку под мышкой.
— Иди, — сказала она, как будто это было обычное дело. — Молодец.
Оля стояла ещё секунду, не понимая, куда делась её привычная тяжесть.
Внутри, где обычно жило чувство «я опять не такая», вдруг появилось что‑то другое. Маленькое. Тёплое.
Она не стала «звездой». Не стала «талантом». Не стала той девочкой, которой хлопают.
Она просто справилась.
И ей стало ясно: этого достаточно.
Не всем нужно блистать. Иногда главное — просто сделать то, что страшно, и не убежать. Выйти, рассказать, выдержать чужие взгляды и вернуться на своё место.
Иногда то, что делают «для галочки», оказывается маленькой победой. Потом вспоминаешь и понимаешь: я тогда справилась.