Многие из вас слышали и гибели героя России и уроженца Дагестана Муслима Муслимова. Я его, конечно, не знал лично, но некоторые из героев рубрики "Разговор со штурмовиком" имели честь решать боевые задачи специальной операции. Тот случай, когда Звезда Героя - это не просто "знак отличия". Это в душе. Известно, что воевать он пошёл добровольно, а после гибели брата поступил на курсы офицеров. Участвовал в легендарной операции по освобождению Авдеевки. После чего получил Звезду Героя.
Гибель бойца - трагедия для семьи. Память о нём - гордость для посёлка, Дагестана и всей страны.
На днях в комментариях на тему образования кто-то в очередной раз бросил нелицеприятное в отношении нынешних молодых ребят. Нелепо противопоставив их своему (вероятно старшему) поколению. Мол: посмотрите на нынешнюю молодёжь! Меня всегда цепляет эта тема, поскольку среди предателей, сомневающихся, всепропальщиков и прочих идеологически не близких по меньшей мере хватает тех, кому "за".
На моё предложение обратить внимание на участников СВО, особенно тех, кто пошёл добровольно, автор изречения заявил, что-то типа: контракт с МО вообще не признак большого ума.
Представив тех ребят, кто не просто рискует собой, а формирует отношение к своей стране в глазах подрастающего поколения. А это уже ощущается! Из уст давно не молодого, возможно, чего-то стоящего в жизни и чего-то добившегося; но скорее всё же представителя невзрачной серой массы, кто только и может поучать, прикрываясь ником... подумалось: дать бы тебе звонкого леща! За всех этих парней!
И всё же! Не все приходящие на фронт такие уж порядочные люди. Историю, которой я хочу поделиться с вами, рассказал знакомый вам по некоторым прошлым публикациям Лёша Слащёв - "Шкода"! История эта войдёт в книгу "Уроки молчания" - сборник событий и судеб глазами участника.
В контексте сказанного выше, словно оттеняющий контраст для чистых сердцем.
По традиции более длинных публикаций, заранее спасибо всем, кто прочтёт до конца!
-----------
То построение в «Базовом» лагере, что разделило жизнь многих на «до» и «после», въелось в память намертво. Те, кто шагнул вперёд после предложения командиров, так и не успели этого понять. Они, эти пятеро, подписали себе приговор, став так называемыми “открывашками”, и неведомо для себя спасли десятки бойцов, что должны были идти следом на укреплённые позиции укронацистов. Им были обещаны государственные награды, посмертно, и быстрое возвращение на родину со всеми полагающимися выплатами.
Осознание всего происходящего пришло сильно позже, недели через две-три. А пока в том строю стоял боец, не сделавший шаг в бездну — человек, женившийся в третий раз за шесть дней до убытия в зону специальной военной операции и собиравшийся через каких-то десять дней после приезда «за ленту» отметить своё сорокапятилетие.
Антон Бендюг, взявший ещё в военкомате на Яблочкова позывной «Бегемот», случайно оказался в той же учебке под Воронежем, в отделении сержанта Булавина.
Бегемот производил впечатление не человека, а укрепрайона. Он не входил в блиндаж — он занимал её, заполняя собой дверной проём. Воздух вокруг сразу густел от запаха старого пота и сладковатого, болезненного перегара. Рост — под два метра, но дело было не в нём, а в массе — сотня килограммов живой, плохо управляемой плоти, натянутой на грузный костяк. Каждый его шаг был обдуманным, как манёвр: тело, обременённое диабетом и лишним весом, требовало расчёта.
Булавин подметил его сразу — каким-то особым чутьём старого служаки: «Этого парня нужно держать ближе. Либо станет костылём, либо костыли сломает об твою голову». Не то чтобы они сошлись, но однажды, возвращаясь с тактических занятий по раскалённому августовскому песку полигона, когда воздух дрожал над землёй марево́м, Бендюг принял предложение о помощи. Молча кивнул, отдал «Тренеру» автомат с рожками, а свой уставной бронежилет взвалил на плечи Шкоды, замыкая растянувшуюся, плетущуюся колонну. Не маловажным моментом был тот факт, что в блиндаже под кроватью, в сумке лежал полный , облегченный бронекомплект (бронежилет, кевларовые наплечники и напашник, а также и шлем), который по словам Антона ему подогнали предки “молодой” жены. Но его он берег до передовой.
Вечером, за ужином — пшённая каша с жирной тушёнкой и чай, сладкий от сгущёнки, — Бегемот подсел к своим недавним спасителям. Поставил на замызганный пластик стола по банке ледяного энергетика и по паре шоколадных батончиков.
— Берите, — буркнул он хрипло. — За… за сегодня.
Лицо у него было сырое, одутловатое, с землистым оттенком кожи — диабет прописывался на нём чётче любой медкнижки. Но взгляд из-под тяжёлых век был не тупым, а выжидающим, оценивающим. Знающий себе цену. Вот только цена эта была с потолка, им самим же и назначена. Через всё лицо, от брови к углу рта, тянулся шрам — не аккуратный порез, а рваная, багровая полоса, будто лицо когда-то разорвали крюком. Шрам не уродовал его, а будто поставил печать, подтвердил право на эту грубую силу.
— Я, парни, родом-то из Артёмовска, — начал он негромко, разминая больные, опухшие пальцы. Голос хрипел, будто пробиваясь сквозь жировые завалы. — Должен был к этой жаре привыкнуть… Да только вся жизнь-то моя — не в “Артеме”, а Москва. Отец, милиционер, в восьмидесятых получил распределение. Трёхкомнатная на первом — мне тогда дворцом казалась.
Говорил с паузами, но в каждой его реплике, в коротком, лишённом юмора смешке, чувствовалась тихая, уверенная жестокость. Не горячая, а холодная, бытовая. Та, что не кричит, а констатирует. Периодически он замолкал, прислушиваясь к гулу подземной столовой, к смеху где-то в углу и шарканью берцев в зоне раздачи.
— Женился рано, на хохлушке, по залёту. Сын. Быстро — развёлся. Не готов я был… ни к чему. Отправил их обратно на Украину, дав по сути парню только фамилию.
Антон не был похож на человека, способного выгнать на улицу жену с ребёнком. Но сделал это— не в припадке злости, а спокойно, «по-деловому», потому что они стали обузой.
Он шумно вскрыл банку энергетика, с наслаждением глотнул липкую сладость. Пил жадно, залпом, и смотрел на Шкоду и Тренера мутным взглядом, за которым таилась простая мысль: «Вы для меня — либо ресурс, либо помеха. Выбирайте».
Он рассказывал, как с юридическим образованием нашёл лазейку, чтобы уклониться от алиментов, которую подсказала ему такая же, как он, серая и цепкая «смекалка».
Как провалилась карьера в полиции, как начал глушить всё, что горит.
Способен ли он любить? Да, во второй раз, кажется, любил. Говорили, со второй женой он даже становился мягче, а в его голосе появлялись какие-то новые, непривычные оттенки. Даже родные сестры не узнавали в любящем муже своего брата. Но и это чувство он, как всё в жизни, утопил за десять лет в пиве. Любовь не изменила его, а стала ещё одним приложением к его миру — миру, где всё имеет свою цену и может быть конвертировано. Сын родился любимый... а себя уже потерял. В долги, как в омут. Друзей растерял. Жену «развёл» на кредит для пивнушки. Потом — микрозаймы, подпись тестя подделал, кроссовер тестя сдал в залог… И в результате новый путь в одиночестве. Теперь его выставили его за дверь. Чувства долга, вины, благодарности были для него абстракциями, вроде высшей математики.
– Я вернулся к матери, в ту самую трёшку с которой начался мой столичный вояж.
Антон снова повесил бесконечно длинную паузу. Все за столом молчали не понимая, что происходит и боясь остановить Бегемота.
— Чувства долга, вины… Ерунда это всё. Высшая математика, — отрезал он. — Потом сын… первый… на СВО погиб.
Булавин и Тренер переглянулись. Антон говорил об этом ровно, без дрожи. Было видно, что “толстокожий” Бегемот существовал по простым, чугунным законам выживания, которые усвоил где-то в своих личных «окопах» — не на войне, а в той ежедневной, грязной борьбе за место под солнцем, где он сам себе и солдат, и командир, и судья.
— Боли не было. Видел-то его раз пять за жизнь. Но вот мысль… Кто-то дал мне шанс. Мысль пришла, что мне, как отцу, положена выплата. Получу — долги оплачу, с алиментами рассчитаюсь, жизнь заново начну. Пытался в суде отсудить. Проиграл. Сучка доказала, что я был просто биоматериалом из другого государства. Практически моими словами меня и уничтожила, только через пятнадцать лет. Бахмут то теперь то теперь Россия. — Он криво усмехнулся.
Он умолк, уставившись в бетонную стену столовой, за которой гудела жизнь учебного центра.
— Пил, от приставов прятался. Вторая жена на алименты подала. Лечился у матери на квартире, прикиньте она меня не захотела даже прописывать у себя. А бывшая естественно выписала. Но как то приставы в один день не вломились. С одной стороны — кипа исполнительных: долги, алименты. С другой — полугодовой контракт на СВО. Раздумывать не стал. Медкомиссию, думаю, и покойник бы прошёл. Вот я и здесь.
Тренер и Шкода молчали ещё долго после этой исповеди, доедая остывшую кашу. Разные люди вставали под знамёна— кто за родину, кто спасаться, кто каяться или просто исчезнуть.
---
А потом был душный, пропахший полынью и порохом сентябрь уже «за лентой». Их разбросало по разным штурмовым батальонам. Никто не мог представить, как закончит путь один из самых замотивированных из всех бойцов их потрёпанной учебки.
Случилось это на полигоне под Новопсковом, на Луганщине. Обычный выход на отработку наступления. «Московский этап» уже начал походить на солдат. Желудок свыкся с «сухпайком», уши — с постоянным гудуном артподготовки за горизонтом. Отделение отработало сближение и стрельбу «на хорошо». Построили для разбора в тени редкого леска. Стояли, измученные жаждой и сухим, колючим ветром, слушая инструктора. Вдруг — дикий, рвущий тишину рёв двигателя. Со стороны тыловой дороги, пыля и рыская, неслась «таблетка» — цельнометаллический УАЗ с красным крестом. Машина, подпрыгнув на кочке, пронеслась мимо строя и скрылась в ухабах полигона, оставив столб пыли и тревожный вопрос в воздухе.
Через пару дней медик с позывным Пила, из их же «этапа», нашёл Булавина.
— Твой Бегемот, — без предисловий начал медбрат, закуривая. — На полигоне того… Приказал долго жить.
Булавин молча ждал.
— Сердце, говорят. Нашли его уже остывшим. Мощное такое тело… а безжизненное. А лицо, знаешь… со шрамом этим… удивительно спокойное. Словно ему, наконец, полегчало. Ему ведь сорок пять только стукнуло.
Пила затянулся, глядя в пыльное небо.
— Звонил матери, сообщал… Жуть. Через трубку слышно было, как у неё мир рушится. Потом его сестра начала со мной говорить. Нахера блин нам запретили оставлять контакты жен. У него же жена была. Только перед войной поженились. Антон часто ко мне приходил. Фотки жены показывал. Не то что радовался. Просто от нечего делать. Он большой, но больной насквозь был. Ты же знаешь, Бегемот… он приехал от долгов сбежать, от себя. И сбежал. Насовсем.
Шкода, стоя в растерянности у медицинской палатки, вспомнил ту августовскую жару под Воронежем, банку липкого энергетика и тихий хриплый голос: «Вот я и здесь».
Кончилось здесь. На полигоне, в пыли, под равнодушным палящим небом Луганщины. Никакого подвига, никакого смысла. Просто ещё одна утилизированная судьба, которую война, как мясорубка, перемолола в фарш обыденного, грязного быта. Приехал за деньгами, за спасением — а получил смерть вот так, нелепо. Война не разбирает. Она просто принимает всех, кто шагнул в её жерло.
Булавин, не считавший себя ни другом, ни врагом Антона Бендюга, вскоре стал невольным свидетелем ещё одной неприглядной истории — дележа его наследства. Но, как говорится, хочешь рассмешить Бога — расскажи ему о своих планах.
Оклемавшись в госпитале после тяжёлого ранения, Алексей решил посвятить свободное от процедур время учёбе на «равного консультанта». Юридическое базовое образование помогало. Для практики он слушал открытые слушания в судах онлайн. И вот однажды в списке дел мелькнула знакомая, очень редкая украинская фамилия — Бендюг.
Придя в суд на открытое слушание дела «О признании недобросовестным наследником», Булавин даже представить себе не мог, что попадёт в историю с продолжением...
Знаете, в каждом хорошем фильме или книге о войне обязательно должен быть плохой персонаж. Не враг, а именно тот, кто как бы "из наших". Благодаря таким герои выглядят ещё более героично!
При прочих равных персона Бегемота едва ли заслуживает отдельного упоминания. Не окажись рядом творческий человек Шкода, так бы оно и случилось. И если смотреть на произошедшее с точки зрения "Божьего промысла", не допустившего столь недостойного человека к возможности погибнуть в бою, вписав своё имя в список героя. То, возможно, вся его никчёмная по большому счёту жизнь - это тоже эдакий Божий промысел. Контраст для достойных людей...?!
Впрочем, как вы могли догадаться, история эта имеет продолжение. Возможно, я и поделюсь им здесь! А пока! Спасибо за внимание к публикации и всем, кто поддерживает настоящих героев! О нашей "ДМвской" инициативе вы знаете!
Дмитрий Матвеев || DM_812
Подписывайтесь в ТГ, заходите в МАХ, там в основном о том, "Что нового в стране, где ничего нет" И ВК!