На моем диктофоне еще одна история от соседа по даче – Николая Фёдоровича. Как сейчас его вижу на заваленке с прищуренными, хитрыми глазами. И слушаю его повествование.
Сижу это я на своём крылечке, трубочку покуриваю, да на солнышко поглядываю, - начинает дед. А через плетень виден мне домик соседки Прасковьи Ивановны — изба добротная, дедом её ещё срублена. Вокруг цветнички разбиты, огород ухоженный, всё как полагается.
И вот подкатывает к калитке машина чёрная, блестящая — не наша, не деревенская. Выходит из неё женщина лет сорока, городская вся, наряженная. Узнал я её — Лидка, племянница Прасковьи Ивановны. Лет десять не бывала в наших краях, а тут вон, как объявилась.
Прасковья Ивановна как раз капусту поливала. Услышала скрип калитки, обернулась, руку козырьком приложила — всматривается. А потом узнала, всплеснула руками:
— Лидочка! Батюшки светы! Откуда ты, родная?
Обнялись они, расцеловались, как и полагается родне. Лидка подарки из машины вытаскивает — коробки красивые, свёртки. Прасковья Ивановна растерялась совсем:
— Зачем же так-то? Ты бы предупредила, я бы стол накрыла, пирожков напекла...
— Тётенька Параша, не суетись, — Лидка её под руку взяла. — Без пирожков обойдёмся. Поговорить надо по душам.
А я сижу, табачок попыхиваю. Знаю ведь Лидку эту с малых лет — хитрющая была девчонка, смелая.
Прошло с полчаса. Слышу — голоса в доме повысились. Лидкин голос звучит убедительно, а Прасковьи Ивановны — растерянно. Потом и вовсе тишина наступила.
Минут через десять вышли они на крылечко. Прасковья Ивановна какая-то побледневшая, а Лидка напротив — оживлённая, глаза блестят.
— Тётенька, ну подумай здравомысляще, — говорит Лидка, голос её мягкий, обволакивающий. — Что тебе этот дом? Одной-то тяжело такое хозяйство тянуть. А в городе — квартирка тёплая, магазины рядом, больница под боком. Красота же!
Прасковья Ивановна молчала, только на свои астрочки поглядела, что у крылечка росли.
— И потом, — продолжала Лидка, — племянники твои подрастают, институт на носу. А тут такие деньжищи за участок дают! Дом-то, конечно, старый, его под снос пустят, но земелька-то золотая. Да мы с тобой пополам всё разделим — честь по чести.
Тут уж я понял, к чему всё клонится. Не зря Лидка объявилась, не от тоски по родне. Участок Прасковьи Ивановны и впрямь лакомый кусочек — у самой речки расположен, место благодатное.
Прасковья Ивановна встала, прошлась по огороду. Остановилась у малинника, ягодку спелую сорвала, попробовала.
— А ягодки-то поспели, — тихонько сказала. — Сладкие нынче уродились.
Лидка поморщилась — видать, не о ягодах ей думалось.
— Тёть, ты что, не понимаешь? Это же твоё спасение! Сколько ещё тебе тут мучиться одной? А там — люди вокруг, жизнь кипит...
— Жизнь, — повторила Прасковья Ивановна. — А здесь что же, смерть?
Вспомнилось мне тут, как много лет назад видел я Прасковью Ивановну в те чёрные дни, когда сынок её, Алёшенька, в Афгане погиб. Гроб-то тогда не открывали. Не видела его Прасковья. Вот и не верила, что в нём Алёшка её. Всегда толковала, что ошиблись. На войне и не такое бывает.
Так вот тогда Прасковья каждое воскресенье на станцию ездила. Корзинку ягод возьмёт или грибков насолит, сядет на перроне и ждёт поезда. Не торговать ездила — упаси боже! А всё высматривала среди пассажиров сыночка своего. Может, думала, живой, может, домой едет.
Годы так просидела, пока не поняла — не вернётся Алёшенька. А комнату его так и не тронула, оставила всё, как было. Кроватка застелена, книжки на полочке стоят, фотокарточки развешаны. Святое место.
— Тётенька, — Лидка терпение теряет, — я же не принуждаю. Просто объясняю, как лучше. Документы у меня готовы, всё законно. Подпишешь — и дело с концом. А деньги... ну, справедливо разделим. Будешь жить, как барыня, ни в чём себе не отказывать.
Справедливо! Хотел было я вмешаться, да знаю Прасковьи Ивановны характер — сама за себя постоит, а постороннего заступничества не потерпит. Один раз пробовал защитить её от председателя колхозного, так она мне таких слов наговорила! После того помалкиваю.
— Нет, Лидочка, — сказала Прасковья Ивановна негромко. — Не подпишу.
— Как не подпишешь?! — Лидка замерла. — Да ты понимаешь, от чего отказываешься?
— Понимаю.
— Тётя Параша, ты же разумный человек! Ну что тебе этот дом? Развалюха одна!
Тут у Прасковьи что-то в лице изменилось. Выпрямилась она, глаза прищурила:
— Развалюха, говоришь?
— Ну... то есть... старенький очень. Неудобно тебе тут.
— Неудобно. — Прасковья Ивановна к берёзке подошла, что у забора росла. — А это дерево отец мой сажал, когда я родилась. Семьдесят лет растёт. Тоже, значит, старое, неудобное?
Лидка замялась. Видать, поняла — не туда разговор повернул.
— Тётенька, я же о твоём благе пекусь! Одной тебе тяжело, а в городе...
— В городе, — перебила Прасковья Ивановна, — твоим детям институт нужен. Понятно.
Покраснела Лидка, но не сдалась:
— Ну да, детям учиться надо. А что в этом плохого? Ты же сама всю жизнь для Алёшки жила, в люди его выводила...
Больно же ударила, подлая! Прасковья Ивановна вздрогнула, словно её хлестнули. А Лидка, видать, поняла, что в точку попала, и давай напирать:
— Вот видишь! Ты для сына старалась, а я для своих детей стараюсь. Разве это грех?
— Не грех, — тихо ответила Прасковья Ивановна. — Только я для Алёшеньки дом строила, а ты его под снос просишь.
Ох, и умела же Прасковья Ивановна за живое задеть! Лидка совсем растерялась, заметалась по двору, как загнанная лисица. А потом новую атаку повела:
— Тётенька, да пойми же ты! Мне самой тяжко об этом говорить. Но ты одна здесь, никого родного рядом нет. Заболеешь — кто поможет? Федорыч сосед, конечно, хороший, но он же не родня...
Услышал я своё имя, аж поперхнулся табачным дымом. А Лидка продолжает:
— А я готова тебя в городе пристроить. Квартирку снимем рядом со мной, будешь как у Христа за пазухой жить. Только дом этот... он же всё равно никому не нужен после тебя.
Тут Прасковья Ивановна резко обернулась:
— Никому не нужен? Откуда ты знаешь?
— Ну... — Лидка замялась, — детей у тебя нет, мужа нет...
— А ты?
— Что — я?
— Ты мне кто? Не родня разве?
Попалась Лидка в собственные сети! Покраснела пуще прежнего, давай оправдываться:
— Конечно, родня! Я же не о том... То есть дом тебе дорог, понимаю. Но на практике…
А Прасковья Ивановна вдруг улыбнулась — впервые за весь разговор:
— На практике, Лидочка, дом мне нужнее городской квартиры.
— Тётя!
— А что — тётя? Ты сколько лет не приезжала, не звонила, словно мы с тобой и не родня. А как деньгами запахло — тут тебе и тётенька вспомнилась.
Удивился я Прасковье Ивановне. Не ожидал от неё такой прямоты. А она, видать, решилась уж до конца правду сказать:
— Знаешь, Лидочка, когда Алёшенька пропал, ты мне ни словечка сочувствия не сказала. А когда мамка твоя, сестра моя, царство ей небесное, помирала, я за ней ухаживала. А ты где была?
— В институте училась...
— В институте. А потом работала, потом замуж вышла, потом детей рожала. И всё некогда было старую тётку навестить.
Лидка потупилась, молчит. А Прасковья Ивановна продолжает, и голос её становится всё тверже:
— А сейчас приехала, подарочков принесла. Думаешь, я не понимаю? Совесть заговорила или выгода?
— Тёть, ну что ты такое говоришь! — Лидка в слёзы ударилась. — Я же искренне о тебе пекусь!
— Искренне, — кивнула Прасковья Ивановна. – Знаю я.
Лидка поняла, что слёзами не проймёшь, взяла другим тоном:
— Хорошо, тётенька. Я понимаю, обиделась ты. И права. Но сейчас не об этом речь. Сейчас о твоём будущем. Ты же не вечная. Что с домом станется?
— А что с ним станется?
— Ну... сгниёт потихонечку. Или чужие люди захватят. Или совсем разберут по брёвнышку.
Прасковья Ивановна задумалась. Опять прошлась по огороду, цветочки потрогала. А потом говорит:
— Знаешь что, Лидочка. Поживи-ка у меня недельку. Отдохни от городской суеты, воздухом подыши. А там посмотрим.
Лидка оживилась:
— Правда? Ой, тётенька, спасибо! Я так соскучилась по деревне!
Соскучилась, как же! По деревне соскучилась, а ни разу не приезжала. Но Прасковья Ивановна уже в дом пошла, стол накрывать.
А я табачок докурил и домой побрёл. Думаю: что-то Прасковья Ивановна затеяла. Не просто так она Лидку оставила. Что-то у неё на уме...
На следующий день смотрю — Лидка в огороде копошится. Прасковья Ивановна её картошку полоть поставила. А сама к дому на лавочку. И не одна — соседка Марья с ней, и тётка Федосья. Сидят разговаривают.
Подошёл я поближе, прислушался. А они про детишек местных говорят. Мол, некуда деваться ребятишкам — клуб закрыли, библиотека только в районном центре. Скучают дети, по улицам болтаются.
— Эх, — вздыхает Прасковья Ивановна, — помню, как мы в детстве у бабки Груни собирались. Она нам сказки рассказывала, загадки загадывала. А потом пряники давала...
— Время такое было, — соглашается Марья. — А сейчас что? Телевизор да компьютер.
— А ведь можно бы, — задумчиво говорит Прасковья Ивановна. — Место есть, желание есть...
Тут меня осенило! Понял я, что Прасковья Ивановна задумала. Хитрая, однако, баба.
Дня три так прошло. Лидка в огороде вкалывает — видать, тётку расположить старается. А Прасковья Ивановна всё чаще с соседками совещается. И каждый раз при Лидке разговор заводят — про детей, про то, как им скучно.
А на четвёртый день случилось то, что случилось.
Сидели мы вечером — я, Прасковья Ивановна да Лидка. Лидка уже расслабилась, думала — дело в шляпе. Даже документы приготовила, на столе разложила.
— Тётенька, — говорит она ласково, — ну как? Подумала?
— Подумала, — кивает Прасковья Ивановна.
— И что решила?
— Решила я, Лидочка, что дом мой никому продавать не буду.
— Как?! — Лидка аж подскочила. — Но мы же договаривались!
— Мы разговаривали. А договаривались ты одна.
— Тёть, ну ты же обещала подумать!
— Подумала. И решила — дом останется здесь, в деревне.
Лидка побледнела:
— То есть как — останется? Ты мне его завещаешь?
— Нет, Лидочка. Не тебе.
— А кому?! — взвизгнула племянница. — Федорычу, что ли?
Я аж поперхнулся. Ну и влепила же Лидка! А Прасковья Ивановна спокойно так отвечает:
— Не Федорычу. Детям нашим деревенским. Библиотечку тут сделаю, или кружок какой. Пускай приходят, книжки читают, рукодельничают. А огород — соседям на подмогу.
Тишина такая наступила, что комариный писк слышно стало. Лидка сидела, рот разинула, а глаза — как у филина ночного.
— Ты... ты что, тронулась умом? — прошептала она наконец. — Каким таким детям? Чужим людям дом отдать?!
— А разве чужим? — Прасковья Ивановна удивилась. — Вон Марьины внучата каждый день мимо пробегают. Тётки Федосьи внучка в гости заглядывает. Это что — чужие?
— Но они же не родня! Не твоя кровь!
— Кровь... — Прасковья Ивановна тихонько повторила. — А ты, Лидочка, чьей кровью налита? И где эта кровь была все эти годы?
Лидка вскочила с лавки, заметалась по двору:
— Тётя, да что ты говоришь-то! Я же к тебе с добром пришла! Хотела помочь!
— Помочь дом разрушить? Спасибо за такую помощь.
— Да не разрушить! Продать выгодно! Ты же деньги получишь!
— А мне деньги зачем? Хлеб есть, молочко есть, огородец кормит. Чего ещё надо?
Тут Лидка окончательно сорвалась. Стала кричать, руками размахивать:
— Да ты понимаешь, от чего отказываешься?! Денег до самой смерти тебе хватит. А ты их каким-то чужим попрошайкам хочешь подарить!
— Попрошайкам? — Прасковья Ивановна встала. И такая сила в ней проснулась, что я аж невольно выпрямился. — Детей наших деревенских попрошайками назвала?
— Да не детей! Дом я про дом говорю! Ты его выбрасываешь!
— Не выбрасываю. Оставляю там, где он и должен быть. На родной земле.
— Какая родная земля?! — Лидка совсем обезумела. — Да здесь скоро ни души живой не останется! Все в города разбегутся! И будет тут пустырь пустырём!
— Не будет, — твёрдо сказала Прасковья Ивановна. — Будет библиотечка. И будут дети приходить, книжки читать. И будет жизнь.
— Да какая жизнь?! Ты же ничего не понимаешь! — Лидка схватилась за голову. — Мои дети учиться хотят! Им деньги нужны! А ты...
— А я что?
— Ты эгоистка! Старая, глупая эгоистка! Тебе бы только собачиться со всеми!
Ох, не надо было ей так говорить. Прасковья Ивановна побледнела, губы сжала. А потом тихо так спрашивает:
— Эгоистка, значит? За то, что дом сохранить хочу?
— Да! Потому что думаешь только о себе! О своих капризах! А о людях живых не думаешь!
— О людях не думаю... — Прасковья Ивановна к яблоньке подошла, рукой по коре провела. — А кто, Лидочка, о людях думает? Ты?
— Я о своих детях думаю!
— О своих. А я — о чужих. Выходит, я лучше тебя, по-твоему?
Лидка запуталась в собственных словах, замолчала. А Прасковья Ивановна продолжает:
— Знаешь, что я думаю? Что каждый дом — это не просто брёвна да кирпичи. Это душа человеческая. Я в нём сына растила. А теперь внуки чужих людей в нём играться будут, учиться. Разве это плохо?
— Плохо! — завопила Лидка. — Потому что твои родные племянники учиться не смогут!
— Пускай работают. Как все работают.
— Да что ты понимаешь в жизни?! Сидишь тут в своей глуши, от мира отгородилась!
Тут не выдержал я. Встал с лавки, подошёл поближе:
— Лидия Николаевна, — говорю ей вежливенько, — не кричите так. Соседи услышат.
— А мне плевать на соседей! — огрызнулась она. — И на вас тоже плевать!
— На меня-то за что? — удивился я. — Я же ничего не говорю.
— А вы молчите! Это семейное дело!
— Если семейное, — вмешалась Прасковья Ивановна, — то при чём тут крики? Или у вас в семье принято так разговаривать?
Лидка поняла, что перегнула палку. Утёрла слёзы, голос сделала жалостливый:
— Тётенька, милая, да пойми же ты! Я не из жадности к тебе приехала. У меня дочка способная очень, в университет поступать хочет. А сын — тот вообще музыкой занимается, талант у него! Им помочь надо!
— Надо, — согласилась Прасковья Ивановна. — Только не так.
— Но ты же тётя им! Почти бабушка!
— Почти не считается.
— Тётя! — Лидка на колени чуть не упала. — Ну что тебе стоит? Подпиши бумажку — и всё! Я тебе квартиру сниму, ухаживать буду...
— Как ухаживала двадцать лет?
— Да забудь ты эти годы! Главное — сейчас! Я исправлюсь, буду к тебе приходить, звонить...
— Не надо, — покачала головой Прасковья Ивановна. — Мне твоя забота не нужна. А дом нужен детям.
Тут Лидка окончательно озверела. Вскочила, к документам кинулась, схватила их:
— Значит, так! Раз по-хорошему не понимаешь — буду по-плохому действовать! Я тебя недееспособной признаю! Психиатров привезу!
— Привози, — спокойно ответила Прасковья Ивановна. — Только предупреди заранее. Я соседей созову — пускай послушают, какая я недееспособная.
— Соседей! — фыркнула Лидка. — Да они сами полоумные! Что они понимают в жизни?
Вот тут она совсем лишнего сказала. Потому что в этот самый момент к калитке подходила тётка Федосья с молочком, да Марья с внучкой своей маленькой. Услышали они Лидкины слова — и остановились как вкопанные.
— Прасковьюшка, — окликнула тётка Федосья, — всё ли у тебя в порядке? Кричат тут чего-то...
— В порядке, Федосьинька, — ответила Прасковья Ивановна. — Это племянница моя, Лидочка, в гости приехала. Вот с делами разбираемся.
— А, — кивнула тётка Федосья и перевела взгляд на Лидку. — И как дела-то? Хорошо разбираются?
— Очень хорошо, — улыбнулась Прасковья Ивановна. — Лидочка мне предлагает дом продать, и в городе поселиться.
— Да что ты! — ахнула Марья. — А зачем тебе город-то?
— А вот спроси у Лидочки. Она лучше знает.
Все взгляды обратились на племянницу. А та покраснела, заметалась:
— Я... то есть... тётя уже старенькая, ей тяжело одной...
— Тяжело? — удивилась тётка Федосья. — Да она полгектара картошки выполет и не ахнет! Я столько не сделаю.
— И цветочки какие у неё! — добавила Марья. — Внученька моя каждый день любуется.
- А можно, я завтра приду?
— Конечно, приходи, солнышко, — улыбнулась Прасковья Ивановна. — А хочешь, я тебе книжку интересную покажу? Про зверюшек лесных.
Девчушка заулыбалась, захлопала в ладошки:
— Хочу! А можно Колю с собой привести? Он тоже любит про зверюшек!
— Можно, конечно. И других ребятишек приводи.
Лидка слушала этот разговор и мрачнела с каждым словом. А потом не выдержала:
— Хватит этой ерунды! Тётя, решай быстро — да или нет!
Тишина наступила. Даже птички перестали щебетать. Все смотрели на Прасковью Ивановну — и я, и соседки, и маленькая девчушка.
А Прасковья Ивановна выпрямилась, руки за спину заложила и говорит негромко, но так, что каждое слово как колокольчиком звенит:
— Нет, Лидочка. Дом продавать не буду. А вот что сделаю — объявлю всей деревне. Пускай знают: после меня дом этот станет библиотечкой для детишек. Или кружком каким. Чтоб приходили сюда ребятишки, учились, книжки читали, рукодельничали. А огород — соседям в помощь.
Лида ахнула:
— Тетка Прасковья! Да что ты такое говоришь!
— То и говорю, что думаю, — ответила Прасковья Ивановна. — Дом должен жить. А не гнить в чужих руках или под бульдозером.
— Тётя, ну подожди! Давай ещё раз поговорим!
— Не о чем говорить. Всё сказано.
Лидка кинулась к документам, стала их в сумку запихивать:
— Не думай, что я так оставлю! Найду способ! Есть же законы!
— Есть, — согласилась Прасковья Ивановна. — И по законам дом — мой. И распоряжусь я им как захочу.
— Мы ещё встретимся! — пригрозила Лидка, — И поговорим по-другому!
— Не встретимся, — покачала головой Прасковья Ивановна. — Я тебя в гости больше не зову.
Лидка начала звонить в такси. Сумку свою на плечо повесила, на дорогу пошла.
А мы стоим, молчим. Не сразу поверилось, что всё кончилось.
— Прасковья, — первой заговорила тётка Федосья, — да что ж ты такое наделала? Библиотечку... Это же сколько хлопот!
— Никаких хлопот, — улыбнулась Прасковья Ивановна. — Дом есть, книжки соберём, столы поставим. И будут детишки приходить.
— А кто заниматься с ними будет?
— Да мы же, соседи. Кто что умеет, тому и научит. Ты, Федосья, вязать мастерица. Марья — вышивать. Я — цветы выращивать. А Федорыч... — тут она на меня поглядела, — сказки рассказывать горазд.
— Сказки? — удивился я. — Да я их, почитай, и не помню уже...
— Вспомнишь, — подмигнула Прасковья Ивановна. — Как Федорыч про лешего рассказывал, так мы до утра слушали.
— Ну что ж, — говорю, — попробуем. Авось что-то и вспомню.
И потянулись мы в дом. А в доме-то у Прасковьи — чистота, уют такой, что душа радуется. Иконки в углу, полотенца вышитые, на окнах герань цветёт. И пахнет хлебом свежим да травами душистыми.
Сели мы за стол большой дубовый, что ещё отцом Прасковьи сколочен. Она самовар поставила, варенье малиновое выставила, пирожки с капустой принесла. А сама светится вся, словно лампадка перед образом.
— Знаете, — говорит она, чай разливая, — а ведь хорошо получилось. Лидочка-то мне глаза открыла.
— Как это? — не поняла тётка Федосья.
— А так. Думала я всё — кому дом-то оставить? Мучилась. Родни близкой нет, а чужим людям как дарить? А тут вон как просто вышло — не чужие вы мне. Роднее родни стали.
— Ой, Прасковья, — растерялась Марья, — да что ж ты такие слова говоришь! Мы же просто соседи...
— Просто? — удивилась Прасковья Ивановна. — А кто мне в болезни помогал? Кто картошку окучивал, когда руки болели? Кто молочком поил, когда корова пала? Это просто соседство?
Мы чай пьём, а на душе так хорошо стало! Словно праздник какой наступил.
А вечером, когда разошлись уже все по домам, сидели мы с Прасковьей Ивановной на крылечке, на звёзды поглядывали.
— Спасибо тебе, Федорыч, — говорит она тихонько.
— За что спасибо-то?
— За то, что рядом был. За то, что не вмешивался, когда не надо. И за то, что поддержал, когда надо.
Молчу я. Что тут скажешь? А она продолжает:
— Знаешь, всю жизнь думала — зря живу. Сынка потеряла, мужа схоронила, родни почти не осталось. Для кого стараюсь?
— А теперь?
— А теперь знаю. Пускай домик мой ещё послужит людям добрым делом.
Сидим мы молча, а на душе так тепло, словно печка затопленная.
И правильно сделала. Потому что поняла она главное — счастье не в том, чтобы получить, а в том, чтобы отдать. Не в том, чтобы взять, а в том, чтобы оставить после себя что-то хорошее.
Вот и вся история. Правильно говорили в старину: не тот богат, кто много взял, а тот, кто много дал.
Вот так-то, други мои.
Конец