Алексей слушал, кивая в ответ на неживую трубку, словно Лебедев мог его видеть.
— Буду, — тихо сказал Алексей, выключая сообщение. Он нахмурился, чувствуя давление доказательств в потайном кармане. Кравцов просил немедленно отдать её журналистам, но Алексей понимал, что не может этого сделать. Не сейчас. Сначала он должен отдать дань уважения. Сначала похороны. Улики подождут до понедельника. Он убрал руки в карманы, твёрдо приняв решение.
Утро субботы было ясным и прохладным. Алексей достал из шкафа старую парадную форму. Форма пахла нафталином и покоем, который бывает только в закрытых гардеробах. Он натянул её, чувствуя, как ткань обтягивает его плечи, ставшие шире за годы скитаний. Воротник был непривычно тугим. Он застегнул все пуговицы, прицепил на грудь планку с наградами. Медали за Чечню и другие конфликты, которые он пытался забыть, тихо звякнули друг о друга. Звук был похож на мелодичный перезвон брошенных монет.
Алексей ехал в старом, неприметном УАЗе на военное кладбище под Москвой. Дорога была длинной и пустынной, за исключением последних трёх километров, где она внезапно ожила. Он увидел десятки чёрных машин, припаркованных вдоль обочины. Из них выходили люди в строгих тёмных костюмах, женщины в чёрных пальто и военные в парадной форме, выглаженной, в отличие от его. Алексей припарковался подальше и пешком пошёл к центральной аллее. Он увидел площадку, залитую ярким солнцем, которая была похожа на парадный плац, а не на место скорби. Там стояли три гроба, установленные на высоких пьедесталах. Каждый из них был покрыт тяжёлым, торжественным российским флагом.
Он остановился за рядами военных, его старая форма казалась неуместной на фоне их лоска, как потрёпанный волк в стае домашних овчарок. Он искал её взглядом — вдову Соловьёва. Марину. Алексей нашёл её рядом с центральным гробом, где лежал её муж. Она была женщиной, которой можно было дать за шестьдесят, но её волосы были собраны в тугой пучок, а спина была прямой, словно стальной стержень. Её лицо, изрезанное морщинами, было спокойным, почти безмятежным. Она не плакала. Слёзы Марина, видимо, выплакала тридцать лет назад, когда ей сказали, что Дмитрий пропал без вести. Рядом с ней стояли двое взрослых, седых мужчин — её сыновья с неловко притихшими внуками. Они окружали её, как тёмные неподвижные скалы, защищая от остального мира.
Алексей с трудом пробрался сквозь толпу, его медали вновь звякнули. Он подошёл к Марине и слегка поклонился.
— Марина, — тихо сказал Алексей, его голос был немного хриплым. — Меня зовут Алексей. Я служил под его командованием в девяностые годы.
Это была почти правда. Он служил под командованием того, кому Соловьёв тоже служил. Маленькая, необходимая ложь, чтобы не напугать её.
Марина медленно повернулась. В её глазах не было ни удивления, ни вопроса. Она просто смотрела на него, и в этом взгляде была безмерная, всепоглощающая благодарность.
— Спасибо, что нашли, Алексей, — ответила Марина, и её голос был низким и твёрдым. Она поправила край своего чёрного платка. — Тридцать лет я не знала, где он. Теперь знаю.
Началось отпевание. Тяжёлый, ритмичный, напевный голос священника, читавшего молитвы, эхом отражался от пустых деревьев вокруг. Военные, стоявшие ровным строем, казалось, были выкованы из металла. Алексей стоял в стороне, наблюдая за всем, как за чужой, но очень близкой драмой. Его внимание привлёк маленький, седой полковник, который, несмотря на выдержку, украдкой вытирал блестевшие на солнце очки. Это была та самая бытовая деталь, которая разбивала весь парадный пафос церемонии, делая её по-настоящему человечной.
Раздался первый залп салюта. Гром, сухой и резкий, сотряс утреннее небо. Потом второй. Потом третий. Земля вздрогнула. Алексей инстинктивно сжал кулаки, чувствуя, как его сердце колотится, словно пытаясь вырваться. Настало время опускать гробы. Военные с невероятной точностью и аккуратностью начали этот ритуал. Теперь это были не пустые символы, а настоящие гробы с останками, которые Алексей вытащил из объятий тайги.
Марина подошла к краю могилы. Она наклонилась, взяла в ладонь горсть влажной, прохладной земли и, задержав дыхание, медленно бросила её вниз.
— Прости, Дима, что не нашла раньше, — прошептала Марина, и этот шепот был громче любого оружейного залпа.
Алексей стоял, стиснув челюсти, ощущая едкий, но немного сладковатый запах свежевыкопанной земли. Когда люди начали расходиться, Марина подошла к Алексею. Он не двигался с места, ждал, зная, что разговор ещё не закончен. Она встала так близко, что он почувствовал запах дорогого, но старомодного парфюма. Марина посмотрела на него в упор, и её взгляд был пронзительным, словно скальпель.
— Вы нашли самолёт, — сказала Марина, слегка наклонив голову. Она поправила край своего пальто. — Дима говорил перед вылетом, что везёт что-то важное. Там было что-то ещё, кроме приказов.
Алексей внутренне сжался. Вопрос был неожиданным, как удар. Он ощутил, как напряжение в его теле усиливается, и он едва заметно вздрогнул.
— Откуда вы знаете? — спросил Алексей, пряча руки в карманы.
— Дима рассказывал, — ответила Марина, и её губы тронула едва заметная, горькая улыбка. — Перед вылетом, тридцать лет назад, он позвонил мне из части. Сказал, что везёт доказательства. Сказал, что скоро всё выйдет наружу. Он был так горд, Алексей.
Алексей опустил глаза, чувствуя себя неловко под её пристальным взглядом.
— Документы засекретили, — глухо ответил Алексей. Он медленно покачал головой.
Марина выпрямилась. Она посмотрела поверх его плеча на свежевырытую землю. Её голос стал ещё твёрже.
— Значит, — заключила Марина, — правду похоронят снова. Вместе с ними. Тридцать лет назад была ложь, и сейчас будет ложь.
Её слова ударили Алексея в грудь, как холодная волна. Алексей чувствовал, как папка, маленькая и твёрдая, давит ему на бедро через карман пиджака. Это было как немой упрёк. Он мог бы просто достать её, отдать Марине. Пусть она, как вдова, решает. Она — семья.
Он посмотрел на неё. На эту сильную, но уже очень старую женщину.
— Я думал отдать вам, — проговорил Алексей, его голос был тих и задумчив. Он постучал пальцами по бедру. — Но тут же он понял: Марина — идеальная цель. Её могут запугать, могут заставить молчать, могут лишить всего, как уже лишили тридцать лет назад. А он — он никто. У него нет имени, нет связей. Он неуязвим, как бродячий кот.
— Нет, — решил Алексей, качая головой. — Лучше я.
Он глубоко вдохнул, глядя на маленькое, отчаянно зелёное пятнышко мха, пробившееся сквозь гравий у надгробия.
— Жизнь всегда находит путь. Я обещаю, — сказал Алексей, глядя Марине прямо в глаза. Это была не просто клятва, а приказ самому себе. — Правда выйдет. Не знаю как, но выйдет.
Марина не улыбнулась. Она просто смотрела, взвешивая его слова, его форму, его взгляд.
— Не подведите, Алексей, — сказала Марина, и это было её последнее слово. — Он этого заслуживает. И мы заслуживаем.
Алексей ехал обратно в деревню. Дорога теперь казалась ему совсем другой. Она была не просто путём, а началом. Он въехал во двор, и Байкал вновь встретил его, толкнувшись носом в дверь машины. Алексей сел на старое крыльцо, подтягивая собаку к себе и гладя её. Байкал уткнулся в его руку, глубоко и довольно урча.
— Ты привёл меня к ним, старина, — тихо проговорил Алексей, почесывая пса за ухом. Он смотрел на лес, на тёмную густую тайгу, которая скрывала правду тридцать лет. — Знал, что кто-то должен найти. Знал, что это не конец.
Байкал в ответ лизнул его руку. Алексей достал папку из кармана пиджака. Она была небольшой, не больше книги, но в ней хранилась правда, способная разрушить жизни самых могущественных людей страны. Он подержал её в руке, чувствуя её холодный, пластиковый вес. Он знал, что должен сделать. Завтра он позвонит журналистам, о которых ему сказал Кравцов. Правда выйдет наружу, что бы ни случилось.
Телефонная трубка в руке Алексея была липкой и тёплой. В маленьком провинциальном отделении почты, откуда он звонил, витал сладковатый запах старой бумаги и сургуча. Ему ответили не сразу.
— Редакция «Вечернего обозревателя», — произнёс усталый, но чёткий женский голос.
Алексей слегка откашлялся, чтобы голос звучал уверенно. Он представился, назвав вымышленное имя, а затем сразу перешёл к главному, без всяких предисловий.
— У меня документы о коррупции, — сказал Алексей, смотря на часы, висевшие на стене. Часы показывали одиннадцать часов ровно. — Тридцатилетней давности, но, поверьте, они очень актуальны.
Его быстро переключили на Сергея Ковалёва, журналиста-расследователя. Тот сразу продемонстрировал смесь скепсиса и жгучего интереса.
— Сергей Ковалёв слушает, — прозвучало в трубке.
— Тридцать лет? Это же архив. Что за документы? Хищение, взятки. Имена людей, которые сейчас на очень высоких постах, — ответил Алексей, понижая голос. — Они замешаны в авиакатастрофе, которую скрыли. С тех пор они продвинулись по службе. Вы поймёте всё, когда увидите.
На другом конце провода повисла короткая пауза, прерванная тихим постукиванием, словно Ковалёв стучал ручкой по столу.
— Встретимся. Завтра, — решительно произнёс Ковалёв. — Я напишу адрес. Это будет кафе, подальше от центра.
Алексей кивнул, хотя его никто не видел. Он чувствовал, как начинает работать маховик, который он сам же и запустил.
Ночь в деревне была чёрной, густой и холодной. Алексей не спал. Он сидел в старом скрипучем кресле у окна, не включая света, и ждал рассвета, словно охотник, караулящий добычу. С каждой минутой тишина казалась всё более тяжёлой и давящей. У его ног, свернувшись плотным тёплым клубком, лежал Байкал. Пёс, который, казалось, чувствовал его беспокойство, не отходил от хозяина ни на шаг, и это давало Алексею странное, почти забытое чувство защищённости.
— Ну что, старина? Начинается, — прошептал Алексей, почесывая Байкала за ухом.
Он думал: а вдруг его попытаются остановить? Вдруг они уже знают? Он не мог рисковать. В полночь Алексей тихонько вышел в сарай. Запах влажной древесины и старого сена ударил ему в нос. Он приподнял гнилую, шатающуюся половицу. Под ней, в сухой банке, хранились его самые бесполезные и самые ценные вещи — старые фотографии и теперь копия документов в папке. Он спрятал её, тщательно опуская половицу на место. Оригинал в старой обложке теперь лежал в нагрудном кармане, прижимаясь к самому сердцу. Он чувствовал её вес, как она жгла сердце и давила грузом ответственности.
На рассвете, когда первые бледные лучи солнца коснулись верхушек сосен, Алексей выехал из деревни, направляясь в город. Кафе, которое выбрал Ковалёв, было неприметным, с яркой, но безвкусной жёлтой вывеской и запахом дешёвого пережаренного кофе. Алексей сидел за столиком у окна, нервно поправляя манжеты. Вошёл Ковалёв — мужчина лет сорока, с внимательными, быстрыми глазами и неряшливой причёской, которая говорила о том, что он больше заботится о фактах, чем о внешнем виде.
— Алексей? — спросил Ковалёв, опускаясь на стул.
— Я, — ответил Алексей, не улыбаясь. Он не стал тратить время. Вытащил папку и положил её на стол, рядом с чашкой, из которой поднимался лёгкий пар.
— Здесь всё, — сказал Алексей, придвигая документы журналисту. — Проверьте, опубликуйте. Я больше ничего не скажу.
Ковалёв молча взял папку, положил её на стол и осторожно развязал старую бечёвку. Тонкие листы бумаги, пожелтевшие от времени, слегка зашуршали в тишине кафе. Он открыл первую страницу, поднёс её ближе к свету настольной лампы и начал читать. Алексей наблюдал за ним. Сначала Ковалёв просто водил глазами по строчкам, морща лоб, будто пытаясь разобрать чужой почерк. Потом его лицо начало бледнеть. Он замедлился, переворачивая страницы всё осторожнее, словно боялся, что они рассыплются в руках. Пальцы журналиста замерли на одном из листов, глаза расширились, и он тихо выдохнул, почти не веря увиденному. В тишине кафе было слышно, как он проглотил ком в горле.
— Это... — Ковалёв резко поднял глаза, его дыхание сбилось. Он провёл рукой по волосам. — Это взорвёт всё. Здесь имена трёх депутатов, одного действующего губернатора. И все они спасены одним и тем же документом. Он выглядел так, словно увидел призрака.
— Опубликуете? — спросил Алексей.
Ковалёв закрыл папку.
— Да, — твёрдо ответил Ковалёв. — Но нужно время. Недели две, может. Проверить каждый факт, найти подтверждение, заручиться поддержкой юристов. Мы не можем просто так вывалить тридцатилетнюю бомбу.
Через три дня после встречи с журналистом, когда Алексей уже начал привыкать к нервному ожиданию, его телефон зазвонил. Номер был незнакомый. Он ответил:
— Слушаю.
На том конце раздался мужской голос, низкий, ровный, как холодная сталь, и без единой интонации.
— Вы сделали ошибку, Алексей. Верните документы.
Алексей почувствовал, как сердце ухнуло вниз. Он сжал трубку так сильно, что костяшки пальцев побелели.
— Кто вы? — спросил Алексей, стараясь, чтобы его голос не дрожал.
— Не важно. Важно, что мы знаем, где вы живёте, — продолжил голос, и в нём прозвучала едва заметная, жуткая усмешка. — И что вы один. Копия уже у журналистов.
— Поздно, — парировал Алексей. Он чувствовал себя как в детстве, когда пытался врать отцу. — Мы остановим публикацию. А вас заставим молчать. Навсегда.
Алексей резко сбросил звонок. Руки его тряслись так сильно, что он едва удержал телефон. Это было не просто предупреждение. Это было обещание. Незначительный звонок, как холодная капля на раскалённом камне, перевернул его мир.
Алексей немедленно приступил к действию. Он натащил к двери всё, что мог найти — старый, тяжёлый сундук, пару перевёрнутых стульев, создав импровизированную баррикаду. Она выглядела смешно, но Алексей чувствовал себя спокойнее. Он достал своё охотничье ружьё, старое двуствольное, и тщательно, медленно зарядил его, вслушиваясь в щёлкающие звуки механизма. Байкал, который до этого спокойно лежал в углу, вдруг поднял голову. Шерсть на его загривке встала дыбом, и он издал низкое гортанное рычание, которое говорило о подлинной звериной опасности.
Ночь прошла в напряжённом молчании. Но утром, когда сквозь щели в шторах пробился мягкий свет, раздался стук. Стук был не громким, но властным, словно стучали не в дверь, а прямо в мозг. Алексей медленно подошёл к двери. Приложил глаз к глазку. На пороге стоял Лебедев — тот самый подполковник, с которым он говорил всего неделю назад.
— Алексей, это я, Лебедев, — раздался приглушённый голос. — Откройте.
Алексей отодвинул засов, оставив за собой баррикаду. Он открыл дверь ровно настолько, чтобы просунуть ствол ружья.
— Что вам нужно? — спросил Алексей.
Лебедев был бледен, и его парадная форма, кажется, помялась с тех пор, как Алексей видел его на кладбище.
— Мне приказали забрать у вас все копии документов, — произнёс Лебедев, избегая прямого взгляда. — Сейчас.
Алексей не убрал ружья. Он сделал шаг назад, расширяя проём, чтобы Лебедев мог видеть, что он готов.
— Не отдам, — сказал Алексей, чувствуя, как адреналин сжигает его страх.
— Не усложняйте, — вздохнул Лебедев, поправляя воротник. Он выглядел измученным и несчастным. — Это приказ сверху. Вы не понимаете, с кем связались. Это не просто коррупция. Это система.
— Понимаю, — ответил Алексей. — С убийцами. С теми, кто оставил троих людей умирать в лесу, а потом тридцать лет жил спокойно, получая новые звёздочки.
Лебедев опустил глаза.
— Я просто выполняю приказ, — прошептал Лебедев.
— И Кравцов выполнял, — возразил Алексей, и в его голосе прозвучало горькое, едкое осуждение. — И тридцать лет живёт с этим. Вы тоже хотите?
Лебедев замер. Он медленно поднял глаза, и в них был страх, смешанный с омерзением. Он сделал неуверенный шаг назад, отстраняясь от двери.
— Я... я увидел имена, Алексей, — тихо сказал Лебедев, словно признаваясь в преступлении. — Имена там — мои нынешние командиры. Не могу. Ухожу. Всё в ваших руках.
Он повернулся и быстро пошёл прочь, не оглядываясь.
Семь дней спустя, в среду, Алексей сидел, уставившись в экран старого, поцарапанного ноутбука. Он нашёл ссылку, которую ему прислал Ковалёв. Заголовок был набран жирным, красным шрифтом: «Живые мертвецы: как трое солдат тридцать лет пролежали в лесу, а их смерть скрывали». Дальше шёл текст, испещрённый цитатами из бортового журнала и документов. Все документы были опубликованы, имена названы, должности упомянуты. Скандал гремел по всей стране, словно разорвавшаяся над столицей гроза. Заголовки новостей повторяли имена, возбуждены уголовные дела, начаты расследования. Депутаты и губернатор давали невнятные комментарии.
Алексей смотрел на это, чувствуя только усталость. Его имя не называли. Он остался в тени, как и хотел. Миссия была выполнена. С чувством завершённости Алексей поехал в Москву, к Кравцову. Он должен был увидеть его, поговорить, удостовериться, что тот теперь может спать спокойно. Он поднялся на пятый этаж знакомого старого дома. Звонок был сухим и резким. Никто не открывал. Алексей позвонил снова, потом постучал. Дверь соседней квартиры открылась. Выглянула маленькая, любопытная старушка.
— Вы к Виктору Ивановичу? — спросила соседка, поправляя свой вязаный платок.
— Да, — ответил Алексей. — Он дома?
— Он умер, — тихо сказала соседка, и в её голосе не было удивления, только простая констатация факта. — Умер три дня назад. Тихо, во сне. Похороны были вчера.
Алексей стоял у закрытой двери, не в силах пошевелиться.
— Три дня, — повторил он, вспоминая, как Кравцов говорил о своём обещании. Он понял, что Кравцов дождался публикации. Он увидел, как рушится его тридцатилетняя ноша, и только после этого отпустил себя.
— Вы дождались, — прошептал Алексей перед дверью. — Правда вышла. Спите спокойно.
Спустя несколько дней Алексей вернулся в свой тихий лесной дом. Байкал встретил его у порога, радостно виляя хвостом. Алексей сел на старое, прогнувшееся крыльцо. Он смотрел на лес, который теперь казался ему не враждебным, а просто старым. Он вспомнил тот день, как Байкал рвался вперёд, как он нашёл тот самый самолёт, едва видный в густой хвое. Если бы не он, самолёт так и остался бы в лесу.
Алексей гладил пса, его рука двигалась медленно, успокаивающе.
— Ты нашёл их, — прошептал Алексей, и его голос был неожиданно тонок. — Через тридцать лет. Они ждали. И ты знал, что кто-то должен был их найти. Спасибо, старина.
Впервые Алексей заплакал. Беззвучно. Слёзы текли по его давно небритым щекам, горячие и горькие. Он не плакал с тех пор, как ему было двадцать лет. Он плакал не от горя, а от страшного, внезапно пришедшего осознания. Он искал их всю жизнь, не зная об этом. Искал погибших товарищей, искал ответы на несправедливость, которую сам пережил. И нашёл. Но ответы не принесли покоя. Только боль. И странное чувство завершённости.
Байкал поднял голову, лизнул его солёное лицо, словно пытаясь утешить. Алексей обнял его. Они были живы. А мертвецы наконец-то обрели покой.