— Ну что я могу сделать? Перевоспитывать взрослого мужика? Ещё и отца? Проще потерпеть.
Оля гордилась тем, что за годы брака с мужем они стали понимать друг друга с полуслова. Может быть, большую роль сыграло и то, что его родители жили от них далеко, в областном центре. Виделись раз-два в год, по праздникам. Отношения были ровные, вежливо-холодные. Свекровь, Ирина Викторовна, всегда, поджав губы, наблюдала за тем, как ее сын во всем помогает жене, но молчала. Свекор, Борис Михайлович, в гостях выполнял роль кота: садился в кресло, включал телевизор на полную громкость и пребывал в состоянии царственного покоя. Обслуживала его жена: суетилась, приносила чай, плед, очки.
Как-то Оля не выдержала и съязвила:
— Твоему отцу надо медаль выдать «За службу на диване».
— Папа устает, — отрезал Сергей. — Он всю жизнь на заводе пашет.
— Напомни, случайно не на том, где и твоя мама? Он за станком, она тоже. Только дома у него лапки, а твоя мама скачет около него.
— Вот тебе какая разница? Так у них отношения сложились. Их не переделать.
Оля махнула рукой. Муж прав, не ее дело. Он первое время тоже пытался по примеру отца филонить, но она его быстро поставила на место. Она ему не мама. Свекры пусть живут как хотят, лишь бы не лезли в ее жизнь. Но жизнь, как известно, имеет обыкновение влезать сама.
Поздно вечером мужу позвонила его мать. Сергей, хмурясь, долго слушал, кивал.
— Понял, мам. Не волнуйся. Сейчас решим.
Оказалось, у женщины обнаружили камни в желчном. В их городе не было специалистов, поэтому мать перенаправили в их город. Операция плановая, максимум неделя. Все бы ничего, но вот Борис Михайлович, оказывается, один дома остаться не может. Будет сильно переживать.
— Мама просит, чтобы папа пожил у нас, пока она в больнице, — сказал Сергей, избегая взгляда жены. — Ему одного тяжело оставаться дома.
— Тяжело? — фыркнула Оля. — Просто прислуга уедет, а он не в состоянии даже пельмени себе сварить.
— Оль, не начинай. Мама что, часто о чем-то нас просит? Всего неделя.
Оля, стиснув зубы, согласилась. Ради мужа, ради свекрови, но явно не ради отца мужа.
Спустя неделю у ним приехал свекр. Хмыкнув, промычал что-то невнятное и проследовал в гостиную, которая должна была стать его будущей спальней.
Первые два дня Оля старалась изо всех сил. Как ни крути, у них гость. Она готовила завтраки, обеды, ужины. Борис Михайлович ел молча, после трапезы отодвигал тарелку, вставал и удалялся к телевизору. Грязная посуда оставалась на столе. Первый раз Оля промолчала, убрала сама. Во второй раз тоже сдержалась. На третий день, придя с работы, она увидела на кухне целую гору грязной посуды: тарелки от завтрака и обеда, три кружки, ложки. В гостиной на журнальном столике громоздились упаковки от печенья, шелуха от семечек.
Вечером перед сном, оставшись одни, она пожаловалась Сергею:
— Твой папаша посуду за собой мыть не собирается, видимо? И неужели он не знает, что щёлкать семечки надо аккуратно?
— Оль, он же гость. Да и не приучен он к этому. Мама всегда все мыла.
— А я — не твоя мама. Я на работе тоже устаю. Он целый день дома сидит! Мог бы и помыть за собой чашку!
— Ну что я могу сделать? Перевоспитывать взрослого мужика? Ещё и отца? Проще потерпеть.
«Проще потерпеть? — думала Оля, глядя в потолок. — Хорошо терпеть, когда не ты убираешь этот срач. Нет уж, батенька. Попробуем по-другому».
На следующий день она не стала готовить завтрак. Встала, собралась, собрала детей и они отправились кто в школу, кто на работу. Сергей, который вставал раньше их, уже улетел. Борис Михайлович вышел на кухню около десяти. Увидел пустой стол и чистую плиту. Поморщился. Подошел к холодильнику, порылся. Вчерашний борщ стоял в кастрюле. Он постоял, подумал. Включил чайник, нашел хлеб, колбасу. Сделал себе бутерброды. Посуду, разумеется, оставил в раковине.
Оля вернулась с работы раньше мужа. Зашла на кухню. Тарелка с крошками, нож с остатками масла, грязная тарелка, чашка. Она молча приготовила ужин. Когда сели за стол, Борис Михайлович, как обычно, молча поел, потом отодвинул от себя тарелку и направился к выходу из кухни.
— Борис Михайлович, — позвала его Оля сладким голосом.
Он обернулся.
— Вы забыли убрать свою тарелку. И вы чай пили в гостиной, там три чашки грязные.
Свёкор посмотрел на неё с таким видом, будто бы она выдала несусветную дичь.
— Я при чем? У нас всегда мать моет.
— Вы не у вас, а я не ваша жена, — сменив улыбку на злой тон, продолжила она. — У нас здесь самообслуживание, прислуги нет.
— Я в гостях, — пробурчал свекор.
— А что, в гостях надо вести себя как свинья? Вы же не на курорте, где все включено, — парировала Оля.
— Все включено? Ты бы рот закрыла, хозяйка. Вся еда вчерашняя, у меня изжога уже. Ты хоть в курсе, что все должно быть свежее? Нельзя есть вчерашние макароны или суп!!! И почему ты не готовишь мне завтрак? Я должен есть кашу по утрам.
— Если должны, то в чем проблема? Готовьте, мне продуктов не жалко.
— Сергей, и ты молчишь, слушая, как твоя жена оскорбляет меня? Как ты вообще с ней живёшь? Она же просто монстр. Я видел, как ты вчера картошку чистил, позор. Тьфу.
— Ваш сын, в отличие от вас, понимает, что в семье...
Только вот он даже не стал её слушать. Да и вообще, её слова пролетали мимо его ушей. Мужчина скривился, махнул рукой, мол, что с тебя взять и вновь оккупировал диван. Сергей прикинулся ветошью, понимая, что попал между двух огней. Оля вздохнула и просто не стала мыть посуду.
Утром она снова не приготовила завтрак. Борис Михайлович, увидев это, нахмурился, но опять сделал себе бутерброды. Вечером Оля позвала всех к столу. Свекор, уже изрядно проголодавшийся, уселся на свое место. И моментально нахмурился.
Перед ним стояла та же самая тарелка, из-под вчерашнего борща. Засохшие брызги, следы застывшего жира по краям. И прямо в эту грязь Оля положила белоснежное пюре и сочную котлету.
— Что это? — выдавил из себя Борис Михайлович, багровея от злости.
— Ужин, — спокойно сказала она, садясь напротив с чистой тарелкой. — Вы же не моете посуду. Значит, вам все равно, из чего есть. Как свинье из корыта. Так что ешьте, не стесняйтесь.
В кухне повисла тишина. Сергей смотрел то на жену, то на отца, широко раскрыв глаза.
— Ты охренела?
— Нет, абсолютно. Вашей жене ещё лежать минимум неделю, учитывая то, что пошли осложнения после операции. Так что вы не гость на пару дней. Кстати, не забывайте, что вы член семьи. Что-то я не слышала, чтобы вы хоть иногда разговаривали с вашими внуками. Кроме телевизора и себя любимого вы никого не замечаете. Я вам не обслуга, так что с завтрашнего дня вы сами убираете за собой. И будете есть то, что приготовлено с вечера, как все нормальные работающие люди. А если хотите свежего, то плита ждет. Добро пожаловать в реальный мир, Борис Михайлович. Тот, где нет вашей жены, чтобы подбирать вам зад.
Свекор сидел, разинув рот. Он уже давно сделал вывод, что невестка дрянь и хамка, но чтобы так на него наезжать? Правда, первым в себя пришел ее муж:
— Оля, это перебор…
— Закрой рот! — рявкнула она. — Раз ты такой добрый, обслуживай его сам. Я не хочу терпеть. У меня двое детей и ты, ещё один дармоед мне не нужен. Кстати, от него больше забот, если что. Подскажи, почему твой семилетний сын знает, что надо поднимать стульчак, а твой отец его нагло обсыкает? Почему я должна мотаться к твоей маме в больницу? Ему тяжело? Хорош гусь, жена чуть ли не при смерти, а он диван давит. Хватит, это моя квартира и мои правила. Кому-то что-то не нравится? Вон бог, вон порог.
Сергей моментально опустил взгляд и уставился в тарелку. Уши покраснели, но возмущаться он не стал. Дети затихли. Борис Михайлович смотрел на грязную тарелку перед собой, потом на Олю. Казалось, внутри него идёт внутренняя борьба и осознание, что здесь его власть не работает. Здесь нет Иры. Здесь есть эта стерва с холодными глазами, которая не боится его.
Он медленно поднялся. Взял чистую тарелку, переложил в нее еду. Помыл грязную. Молча вернулся, сел и стал есть. Больше в тот вечер никто не сказал ни слова, уткнувшись в телевизор. В принципе, как и всегда.
Так началась новая реальность. Свёкор научился (вернее, был вынужден научиться) обслуживать себя сам. Он не стал образцовым хозяином, но тарелки за собой мыл. В гостиной на журнальном столике было относительно чисто, стульчак тоже поднимался. Ел все, что она готовила, не комментируя и не требуя свежее. Несколько раз съездил в больницу к жене, один раз вынес мусор и даже два раза сходил в магазин со списком.
Ирину Викторовну выписали через три недели. Она была бледная, похудевшая, измученная. Бориса Михайловича Сергей отвез к ней в больницу, а потом они все вместе поехали на вокзал. В машине царило напряженное молчание. Ирина Викторовна первая не выдержала.
— Ну как, Борис, выжил? — спросила она, с иронией глядя на мужа.
— Ничего, — буркнул тот, внимательно глядя в окно.
— Оленька, спасибо, что приютили старика, — сказала свекровь, и в ее голосе прозвучала неподдельная благодарность. — Надеюсь, он вам не очень надоел? Он у меня такой неприспособленный.
— Всё было прекрасно, — сладко ответила Оля, ловя в зеркале заднего вида взгляд свекра. — Борис Михайлович оказался очень приспособленным и самостоятельным. И посуду моет, и еду разогревает. Прямо бери и к ране прикладывай, хозяин просто.
Свекр дернулся, но промолчал. Свекровь посмотрела на него с любопытством.
— Неужели? Это точно ты про моего рассказываешь? Дома палец о палец на ударит.
На перроне, прощаясь, Ирина Викторовна неожиданно обняла Олю.
— Спасибо за всё.
— Не за что. Выздоравливайте.
В купе поезда Ирина Викторовна разбирала сумку. Борис Михайлович угрюмо расположился у окна.
— Ну, рассказывай, — сказала она, не глядя на него. — Как оно было на самом деле? Борис, я с тобой много лет живу. Ты выглядишь, будто тебя палками били каждый день.
Муж, будто бы только и ждал этого. Плотину прорвало и он принялся жаловаться, захлебываясь словами и жестикулируя.
— Тарелку грязную подсунула. Сказала, раз не моешь, будешь есть как свинья. Заставляла в магазин ходить, мусор выносить. Наорала, что я не общаюсь с внуками. Не готовила мне свежее, а у меня гастрит. Ты бы слышала как она с Серёжей разговаривает, он как раб у нее. И уроки с детьми делает, и полы моет. Зверь, а не невестка. Дал же бог монстра.
Его жена слушала, раскрыв рот от удивления. Потом неожиданно искренне рассмеялась.
— Ну надо же! Дождалась! Наконец-то хоть кто-то тебя поставил на место!
Борис Михайлович смотрел на жену с изумлением.
— Ты чего? Радуешься?
— А то! — вытерла она слезы, навернувшиеся от смеха. — Сорок лет ты меня за служанку держишь, даже спасибо не говоришь. Я же обязана. А тут получил от ворот поворот.
Он надулся, не получив поддержку жены и снова уставился в окно.
— Не камни тебе вырезали, а мозги. Злая она, стерва.
— Может быть и стерва, зато не будет как я всю жизнь скакать на задних лапах около козла, который не ценит и не любит. Мне бы ее характер, может бы, и здоровье бы сохранила.
Она помолчала, глядя на мелькающие за окном огни.
— И что, сам посуду мыл?
— Ага.
— И в магазин ходил?
— Да.
— И не ныл?
— Ныть не ныл, — буркнул Борис Михайлович. — С ней поноешь, орет как резаная.
Жена снова рассмеялась. Потом вздохнула.
— Ну что ж. Домой приедем — все по-старому. Я опять буду суетиться, ты — лежать на диване. Потому что я дура, меня не переделать. Но знаешь, Борис, начну я потихоньку. Так что с этого дня посуду со стола ты убираешь и моешь сам.
Он ничего не ответил. Прекрасно знал, что его жена будет дальше прислуживать. Жалко только сына, который вырос таким бесхребетным и позволяет бабе собой командовать. Жаль, Оля не на его территории была, а то бы он ей показал, где раки зимуют. Выросло поколение самых умных, всё им должны. Тьфу на них.