Марина сидела на кухне с чашкой остывшего чая, когда услышала ключ в замке. Сердце екнуло — Игорь вернулся раньше обычного. Она не успела придумать, что скажет, как объяснит. Хотя какие тут объяснения? Всё и так ясно.
Он прошёл в комнату, не разуваясь. Марина слышала, как он ходит туда-сюда, потом надолго затих. Она сидела, вцепившись в холодную чашку, и ждала. Ждала крика, обвинений, хлопка дверью. Но молчание затягивалось, становилось невыносимым.
Наконец Игорь вышел на кухню. Лицо у него было спокойное, даже слишком. Такое бывает, когда человек специально держит себя в руках, боясь сорваться.
— Марин, — тихо сказал он, присаживаясь напротив. — Я хочу поговорить.
Она кивнула, не поднимая глаз. В горле пересохло.
— Я знаю, что ты ходила к врачу сегодня, — продолжил Игорь. — Мне позвонила твоя сестра. Она думала, что я в курсе. Сказала, что переживает за тебя после... После того, что ты сделала.
Марина сжалась. Вот и всё. Теперь он знает. Теперь начнётся.
— Игорь, я...
— Подожди, — он поднял руку. — Дай мне сказать. Я всё понимаю.
Эти три слова ударили сильнее любого крика. Марина подняла глаза и увидела в его взгляде такую боль, такое разочарование, что захотелось провалиться сквозь землю.
— Я понимаю, что последние месяцы я работал почти круглосуточно, — говорил Игорь ровным, мёртвым голосом. — Что мы почти не разговаривали. Что я был не муж, а просто сосед по квартире. Я понимаю, что когда ты узнала о беременности, тебе было страшно. И некому было об этом сказать, потому что я не был рядом.
Марина закусила губу до крови. Нет, не надо так, лучше бы он кричал.
— Я понимаю, что ты приняла решение одна, — продолжал он. — Потому что не верила, что я смогу быть нормальным отцом. И знаешь что? Наверное, ты права. Я действительно не готов. Я бы не справился.
— Игорь, замолчи, — прошептала Марина. — Прошу тебя.
Но он не мог остановиться. Слова лились из него, как из прорванной плотины:
— Я всё понимаю, Марин. Я понимаю, что разочаровал тебя. Что стал не тем человеком, за которого ты выходила замуж. Что где-то по пути я потерял себя, потерял нас. И я понимаю, почему ты не сказала мне о беременности. Почему решила всё сама.
Слезы текли по лицу Марины, она не пыталась их скрыть.
— Ты не понимаешь ничего, — выдавила она. — Совсем ничего.
Игорь замолчал, глядя на неё.
— Я не говорила тебе, потому что боялась, — призналась Марина. — Не боялась твоей реакции, нет. Я боялась своей. Я боялась, что если скажу вслух, то не смогу этого сделать. Потому что ты бы обрадовался. Ты бы начал строить планы. И я бы не выдержала, не смогла бы пойти в ту клинику.
— Но зачем? — в голосе Игоря впервые прорезалась эмоция. — Почему ты решила, что мы не справимся?
— Потому что я не хочу ребёнка! — крикнула Марина. — Я никогда не хотела! Это ты хотел, это твоя мечта, а не моя. Я соглашалась раньше, потому что любила тебя и думала, что со временем изменюсь, что материнский инстинкт проснётся. Но когда увидела две полоски, я почувствовала не радость, а ужас. Панику. Я поняла, что не могу, не хочу, не готова. И никогда не буду готова.
Игорь сидел, словно окаменевший. Марина продолжала, теперь уже не в силах остановиться:
— Я думала об этом две недели. Мучилась, ревела ночами, когда ты спал. Искала аргументы за и против. И поняла, что все аргументы «за» — это про тебя, а не про меня. Что я сделаю это только ради тебя. И это было бы несправедливо. Несправедливо по отношению ко мне. И по отношению к ребёнку, которого я бы родила из чувства долга.
Тишина повисла тяжёлая, гнетущая. Марина вытерла слёзы тыльной стороной ладони.
— Я эгоистка, — сказала она. — Я ужасный человек. И ты имеешь полное право ненавидеть меня. Но когда ты говоришь, что всё понимаешь... Это невыносимо. Потому что ты не понимаешь. Ты пытаешься быть благородным, взять вину на себя. А вина моя, Игорь. Только моя.
Он встал, прошёлся по кухне к окну. Постоял, глядя на улицу. Потом развернулся.
— Ты права, — сказал он. — Я не понимаю. Не понимаю, как можно... Но знаешь что? Может, мне и не нужно понимать. Это твоё тело, твоё решение. И я действительно не имею права судить.
— Но ты же судишь, — тихо сказала Марина. — Вижу по твоим глазам.
Игорь качнул головой:
— Нет. Я не сужу. Мне больно, это да. Я чувствую себя... Опустошённым. Но я не злюсь на тебя. Скорее на себя. За то, что не создал условий, в которых ты могла бы честно сказать мне правду раньше. За то, что ты боялась меня разочаровать.
Он вернулся к столу, но не сел.
— Когда я говорю, что всё понимаю, я имею в виду другое. Я понимаю, что наш брак был построен на недосказанности. Что мы оба хотели разного, но боялись в этом признаться. Ты хотела карьеру и свободу, я хотел семью и детей. И никто из нас не был честен до конца.
Марина смотрела на него снизу вверх. Такого Игоря она не знала. Такого спокойного и взрослого.
— Что теперь будет? — спросила она.
Он пожал плечами:
— Не знаю. Наверное, нам нужно время. Мне — чтобы пережить эту потерю. Тебе — чтобы понять, чего ты действительно хочешь. А потом... Потом решим.
— Ты не уйдёшь? — в её голосе прозвучала надежда.
— Сейчас — нет. Но я не обещаю, что останусь навсегда. Потому что я хочу детей, Марин. Это не прихоть, это часть меня. И если ты точно уверена, что не хочешь, то рано или поздно нам придётся расстаться. Иначе один из нас принесёт слишком большую жертву.
Марина кивнула. Слёзы снова потекли, но она не всхлипывала, просто тихо плакала.
— Прости, — выдохнула она.
— За что? — Игорь присел на корточки рядом с её стулом. — За то, что ты честна с собой? За то, что не пошла на поводу у чужих ожиданий, даже моих? Не надо извиняться за это.
Он взял её за руку.
— Но я никогда не прощу себе, что ты прошла через это одна. Что в тот момент, когда тебе было страшнее всего, ты не могла позвонить мне. Вот за это я не прощу себя никогда.
Марина наклонилась и уткнулась лбом ему в плечо. Он обнял её, и они так и сидели — она на стуле, он на корточках рядом — посреди кухни, пока за окном стемнело совсем.
А те три слова — «я всё понимаю» — продолжали резонировать в тишине. Потому что в них не было обвинения, а было нечто куда более страшное. Принятие. Принятие того, что они разные. Что любви иногда недостаточно. Что между ними появилась трещина, которую, может быть, уже не заделать.
И это было больнее любого крика.