Тишина в квартире была густой, липкой, будто её тоже можно было размазать по вискам, где пульсировала усталость. Алена закрыла ноутбук, и щелчок казался невероятно громким в этой тишине. Двенадцать часов работы над архитектурой нового платежного модуля. Голова была тяжелой, мысли — расплывчатыми. Единственное желание — упасть в кровать и провалиться в сон, в котором не будет бесконечных строк кода и требовательных писем от заказчиков.
Из гостиной доносились приглушенные звуки телевизора. Максим смотрел спортивный обзор. Она прошла на кухню, налила себе стакан воды и стояла, уставившись в темный квадрат окна, где отражалась ее бледная, вымотанная тень. Так она стояла минут пять, может, десять, отключая сознание.
Звонок раздался прямо в этой тишине, заставив её вздрогнуть. Не её телефон. Звонил Максим. Он взял трубку, и Алена, не двигаясь с места, автоматически уловила тон его голоса. Сразу мягкий, почти подобострастный.
— Алло, мам? Да, все нормально. Работает… — Он фыркнул. — Ага, как всегда, в своем компьютере. Да, я ей передал.
Алена зажмурилась. Предчувствие, холодное и скользкое, пробралось под кожу.
— Ну конечно, я понимаю… Давно не виделись, согласен. — Пауза. — В «Белой Лилии»? Мам, это же… Ну да, конечно, очень здорово. Я спрошу.
Ещё пауза, более долгая. Алена слышала, как Вера Петровна что-то быстро говорит на другом конце.
— Не переживай, — вдруг четко и громко произнес Максим. — Договоримся. Она не сможет отказать. Хорошо. До субботы.
Разговор закончился. Алена сделала глоток воды, но ком в горле не проходил. Через минуту в кухню вошел Максим. Он улыбался той немного виноватой, но уверенной в своем обаянии улыбкой, которую пускал в ход, когда предстоял «сложный разговор».
— Привет, дорогая. Устала?
— До смерти, — честно ответила Алена, не отрываясь от окна.
— Это понятно. Я тут маме звонил… — Он подошел ближе, обнял её за плечи. Она не отстранилась, но и не обернулась. — Она скучает, говорит, давно не виделись. Катя с Игорем тоже соскучились. Предлагает в субботу встретиться, культурно так, поужинать. В «Белой Лилии».
Алена медленно повернулась к нему. В его глазах она прочитала не просьбу, а заранее подготовленную уверенность.
— Макс, «Белая Лилия» — это полторы мои зарплаты, если они, как в прошлый раз, начнут заказывать деликатесы с винной карты. У меня аврал, я выжата как лимон. Нельзя просто дома, за пиццей?
Его лицо слегка дрогнуло, улыбка стала натянутой.
— Ну что ты, родная! Мама хочет праздника. Она же для нас старается, собраться хочет. Да и Катю с Игорем не заманишь на пиццу, ты ж их знаешь. Они люди со вкусом.
— Со вкусом к моему кошельку, — тихо, но четко сказала Алена.
Максим отстранился, сделал вид, что не расслышал. Он открыл холодильник, достал банку с пивом.
— Не драматизируй. Ну съездим, посидим, ты же тоже отдохнешь. Сменишь обстановку. Всегда же здорово получалось?
— Получалось то, что я потом месяц затягивала пояс, чтобы покрыть их «здоровый» аппетит, — голос Алены начал дрожать от обиды и усталости. — Им «здорово», мне — стресс. Это уже не традиция, Макс, это кабала. В третий раз подряд.
Он хлопнул банкой по столу, пиво забурлило.
— Ну вот опять! Ты опять всё в черном свете видишь! — он повысил голос, переходя в наступление, как всегда, когда не хотел признавать её правоту. — Они родня! Они просто хотят порадоваться за нас, за наш успех! Ты же хорошо зарабатываешь, нельзя же всё в копилку, надо и родных порадовать! Мама так и сказала: «Аленка у нас золотая рыбка, все могут исполнить». Она тебя хвалит!
Слово «хвалит» прозвучало как издевка. «Золотая рыбка». Не женщина, не личность, не партнер. Рыбка. Которая должна исполнять желания.
— Я не хочу быть золотой рыбкой, — прошептала Алена. — Я хочу быть твоей женой. А не спонсором твоих семейных посиделок.
— Да перестань, не придумывай! — Максим махнул рукой, отпил из банки. — Все решили. Суббота, семь вечера. Ты не сможешь отказать, это же будет скандал. Да и неудобно перед людьми. Мы же не нищие какие.
Он произнес это с такой простодушной убежденностью, что у Алены опустились руки. Он не слышал её. Не хотел слышать. Его мир был прост: есть мама, которая хочет праздника, есть родственники, которых нужно поддерживать, и есть Алена, у которой есть деньги, чтобы всё это оплатить. И точка.
— Ладно, — вдруг выдохнула она, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Ладно, Макс. Как скажешь.
Он сразу просиял, подошел, поцеловал в макушку.
— Вот и умница. Я же знал, что ты всё поймешь. Родная моя.
Он ушел обратно в гостиную, к телевизору, довольный, что вопрос улажен. Алена осталась стоять у окна. В глазах стояли слезы бессилия. Она смотрела на свое отражение — уставшая женщина в дорогой, но помятой домашней футболке. «Золотая рыбка в аквариуме из хрусталя», — подумала она с горькой иронией. Аквариум — эта шикарная квартира, которую она и купила в основном на свои деньги. Хрусталь — видимость благополучия. А она внутри — задыхающаяся рыбка, которую кормят, чтобы потом требовать исполнения желаний.
И тут её взгляд упал на телефон Максима. Он забыл его на кухонном столе, торопясь к своему футболу. Экран загорелся, пришло сообщение. Алена машинально взглянула. Имя «Мама». Предварительный просмотр текста:
«…главное, чтобы Алена не вздумала в последний момент отказаться. Держи её в ежовых рукавицах. Скажи, что икра…»
Сообщение обрывалось. Сердце Алены замерло, а потом забилось с такой силой, что стало трудно дышать. «Ежовые рукавицы». «Держи её». Она медленно, будто в тумане, подошла к столу. Палец сам потянулся к экрану, чтобы разблокировать. Пароль она знала — дата его рождения. Измена? Нет, хуже. Обычный расчет.
Она открыла переписку. Сообщение от Веры Петровны было длинным: «…скажи, что икра там отменная, а у тебя с детства на неё жор. Она же тебя любит, растрогается. В общем, действуй. Мы уже с Катей меню изучаем. Пусть развлекается, раз много зарабатывает. Нам тоже надо пожить красиво».
Алена откинулась назад, будто получила пощечину. Фраза «пусть развлекается» резанула глаза. Она вспомнила тот же тон, те же слова, услышанные месяц назад, когда Максим, думая, что она в душе, разговаривал с кем-то по телефону. Теперь у неё было доказательство. Не догадки, не обиды. Холодный, циничный расчет.
Она положила телефон обратно, руки тряслись. Внутри всё перевернулось. Обида, ярость, унижение — всё смешалось в один густой, черный ком. Они «изучают меню». За её счет. Они планируют, как «пожить красиво». За её счет. А Максим — её муж, человек, который должен быть её защитой и опорой — лишь инструмент, «держащий её в ежовых рукавицах».
Она больше не чувствовала усталости. Теперь она чувствовала только ледяную, кристально четкую ярость. И впервые за долгое время — интерес. Острая, почти болезненная решимость.
«Хорошо, — подумала она, глядя на дверь в гостиную, откуда доносились звуки спортивного комментатора. — Хорошо, родня моя. Вы хотите праздник? Вы его получите. Я исполню ваше желание. Но только одно. И вы точно запомните его навсегда».
Она допила воду и поставила стакан в раковину со спокойным, чистым звоном. Война не объявлялась. Она просто началась.
Утро началось с ледяного спокойствия. Та ярость, что кипела вчера, осела на дно, превратившись в тяжелый, неподвижный и очень твердый осадок. Алена проснулась раньше будильника и лежала, глядя в потолок, вычерчивая в уме план действий, как чертила когда-то схемы в университете. Теперь она была архитектором не только систем, но и собственного бунта.
Максим храпел рядом, повернувшись к ней спиной. Его сон был безмятежным, довольным. Он добился своего, вопрос был решен. Это равнодушие, эта уверенность в её покорности обжигала сильнее любого крика.
Она встала, налила в чашку крепкого кофе и вышла на балкон. Утро было прохладным, город только просыпался. В руке она сжимала телефон, колеблясь. Нужен был совет. Но не обычный, женский, а скорее... анализ ситуации. Она нашла в контактах номер Светы, своей старой подруги, которая работала семейным психологом. Они редко общались, но Алена знала: Света видит людей насквозь.
Набрала. Звонок был долгим.
— Алё? — голос подруги был хриплым от сна. — Аленка? Редкий гость. Что случилось?
— Извини, что рано. Мне нужна... консультация. Как специалиста.
— Говори, — Света сразу посерьезнела, в голосе появились профессиональные нотки.
Алена, сбивчиво, но четко, изложила суть: родня, ресторан, золотая рыбка, сообщение в телефоне.
— И что ты хочешь? — спросила Света, когда история закончилась.
— Не знаю. Отказаться — значит, начать войну, на которую у меня нет сил. Пойти и заплатить — значит, сдаться. Снова. Навсегда.
— А ты рассматривала третий вариант? — в голосе Светы зазвучал едва уловимый интерес.
— Какой?
— Сыграть по их правилам, но изменить финал. Сымитировать ситуацию, где ты не можешь заплатить. Не физически не можешь, а... тактически. Стать не активной стороной, а обстоятельством непреодолимой силы. Посмотреть на их настоящие лица, когда расчет даст сбой. Это жестокий эксперимент, Алена. Рискованный. Но диагностический.
Мысль, витавшая в подсознании, обрела форму. Социальный эксперимент. Не побег, не скандал, а контролируемый взрыв.
— Они же меня съедят после этого, — тихо сказала Алена.
— Возможно. Но ты хотя бы увидишь, кем они являются на самом деле: просто невоспитанными людьми, на которых можно повлиять, или законченными эгоистами, с которыми нужно выстраивать жесткие границы. А заодно и мужа своего рассмотришь под новым углом.
Разговор длился еще десять минут. Когда Алена положила трубку, план из абстрактного стал concrete. Твердым и ясным.
Вернувшись в спальню, она увидела, что Максим уже проснулся. Он потягивался и улыбался.
— Привет, красавица. Ну что, готовишься к субботнему банкету? — пошутил он.
— Готовлюсь, — ровно ответила Алена, глядя ему прямо в глаза.
Он не заметил в ее взгляде ничего, кроме привычной усталости.
— Я маме сегодня ещё позвоню, подтвержу всё. Она, кстати, просила передать, что в «Лилии», говорит, икра осетровая — пальчики оближешь. Помнишь, в детстве я её обожал? — Он сказал это с такой наигранной ностальгией, что Алену передернуло. Он дословно повторял установку из сообщения: «скажи, что икра... а у тебя с детства на неё жор». Это был не разговор, это была игра по чужим нотам.
— Помню, — сухо ответила она. — Буду иметь в виду.
Весь день она действовала методично. После работы зашла в банк и сняла со своей основной карты наличные. Не много. Ровно столько, чтобы хватило на такси в самый плохой ситуации и на чай. Остальные деньги перевела на неприкосновенный депозит, доступ к которому был только через долгую процедуру. Основную кредитку с большим лимитом и свою зарплатную карту она положила в ящик рабочего стола дома, спрятав под папки с документами.
В сумочке осталась только одна карта — кредитная, с небольшим лимитом, который она сама когда-то установила для мелких онлайн-покупок. На ней было ровно пятнадцать тысяч. В «Белой Лилии» этого хватило бы, возможно, на салаты и воду. Не более.
Затем она открыла на телефоне приложение такси и сохранила адрес ресторана в избранное. Один клик — и машина будет вызвана. Быстро, без суеты.
Вечером, когда Максим снова говорил по телефону с матерью, Алена слушала, стоя в дверях гостиной. Он говорил громко, уверенно, будто отчитывался.
— Да, мам, всё под контролем. Алена в предвкушении. Говорит, хочет вас порадовать... Нет, не беспокойся, всё будет как мы договаривались. Она же у нас понимающая.
Слово «понимающая» прозвучало как приговор. Понимающая — то есть покорная. Та, что понимает и принимает правила их игры.
Алена отвернулась и пошла в спальню. Она открыла шкаф и стала выбирать наряд на субботу. Не свое обычное строгое и дорогое маленькое черное платье, а что-то другое. Взгляд упал на серый, скромный костюм-двойку из мягкого трикотажа. Удобный, немаркий, неброский. Не наряд для праздника, а скорее, одежда для деловой встречи или поездки в поезде. Идеальный костюм для того, чтобы тихо исчезнуть.
Она повесила его на дверцу шкафа. Потом села на край кровати и вдохнула полной грудью. Страх был. Страх перед скандалом, перед неизвестностью, перед тем, что может рухнуть после этой субботы. Но под этим страхом была новая, неизведанная почва — чувство собственного достоинства, которое она, казалось, похоронила под грузом обязанностей и чужих ожиданий.
«Вы хотите рыбу? — думала она, глядя на тусклый свет за окном. — Хорошо. Но золотые рыбки, если верить сказке, бывают своенравными. И могут не исполнить желание, а ускользнуть сквозь пальцы, обратившись в морскую пену. Или просто уплыть в открытое море».
Она выключила свет и легла рядом с уже спящим Максимом. Между ними лежала невидимая, но уже ощутимая пропасть. Впереди была суббота. День эксперимента.
«Белая Лилия» встретила их бархатным полумраком, приглушенной музыкой без мелодии и холодным блеском хрусталя. Воздух был густым от запахов дорогой еды, дорогих духов и еще чего-то неуловимого — ощущения избранности, которое здесь покупали вместе со столиком. Алену, в ее простом сером костюме, этот блеск резал глаза. Она чувствовала себя незваным, бедным родственником на пиру у чужих богов.
Вера Петровна уже восседала во главе столика у окна, как королева на престоле. Она была в новом платье цвета спелой сливы, с тяжелым украшением на шее, которое слишком громко кричало о своей цене. Рядом, подобравшись, сидела Катя. Ее взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по Алене с головы до ног, и на губах появилась едва заметная, удовлетворенная улыбка. Игорь, ее муж, что-то оживленно говорил официанту, жестикулируя рукой с массивными часами.
— Наконец-то! — возгласила Вера Петровна, не вставая, но протягивая щеку для поцелуя. — Мы уже начали волноваться. Максим, веди свою ненаглядную, сажай рядом со мной. Хочу на нее полюбоваться.
Алена позволила себя поцеловать в щеку, почувствовав резкий запах духов. Села. Максим, расцветая от гордости, занял место рядом.
— Извините, что задержались, — сказал он, хотя они пришли минута в минуту. — Алена с работы выбиралась.
— Всегда в работе, наша золотая, — вздохнула свекровь, но в ее глазах не было одобрения, а было плохо скрытое презрение к этому непонятному ей миру кодов и программ. — Глазки усталые. Надо отдыхать, милая. Хотя бы в такие моменты.
Начался ритуал заказа. Это не было просто выбором еды. Это была демонстрация.
— Мы уже посмотрели меню, — сказала Катя, щелкая маникюром по страницам кожаной папки. — Тут такой шедевр есть, утка в медово-горчичном соусе с трюфельным пюре. Я просто не могу пройти мимо. Ты заказывай тоже, Ален, тебе нужно поправиться, ты совсем тощенькая стала.
— Я, пожалуй, овощной салат и суп-пюре, — тихо сказала Алена, даже не открывая меню.
За столом на секунду повисло недоуменное молчание.
— Суп-пюре? В «Белой Лилии»? — фыркнул Игорь. — Дорогая, это же не столовая. Тут нужно уметь себя вести. Официант! Мы начнем с фуа-гра и тартара из тунца. А на горячее... я, пожалуй, возьму стейк из мраморной говядины. С какой самой выдержанной горчицей у вас есть?
Вера Петровна тем временем, прищурившись, изучала винную карту.
— Красное сухое... но не слишком терпкое. Что-нибудь благородное. Чтобы дышало. В пределах, ну, десяти тысяч за бутылку, — сказала она официанту, но взгляд ее скользнул к Алене: смотрит ли она, оценивает ли щедрость.
Алена смотрела. Она пила свою воду с лимоном, и с каждым заказанным деликатесом внутри нее росла не злость, а странное, леденящее спокойствие. Она видела, как Максим, поймав этот взгляд матери, кивает, дескать, всё правильно, не скупись. Он ловил ее отражение в этой показной роскоши и любовался им.
— А икра осетровая у вас есть? — вдруг сладким голоском спросила Вера Петровна, обращаясь к официанту, но глядя на сына. — У моего Максимчика с детства на нее страсть была. Непременно подайте. Лучшую.
— Мам, — смущенно буркнул Максим, но было видно, что он польщен.
— Что «мам»? Пусть наша Алена порадует тебя, раз уж мы все здесь собрались, — Вера Петровна повернулась к невестке. — Правда, дорогая? Ты ведь для него ничего не жалеешь.
— Конечно, — ровно ответила Алена, встречая ее взгляд. — Ничего не жалею.
Еда начала поступать. Разговоры текли вяло, вращаясь вокруг двух тем: как тяжело всем живется (у Кати и Игоря — вечные стартапы, у Веры Петровны — коварные соседи, у Максима — недалекие начальники) и как прекрасно все, что они сейчас едят и пьют. Игорь говорил громче всех.
— Вот это — понимать толк! — он отрезал кусок стейка, с которого стекал розовый сок. — Настоящая жизнь начинается, когда ты можешь позволить себе качество. Не так ли, Алена? Ты же в своей сфере тоже к качеству стремишься.
— Я стремлюсь к эффективности, — поправила она.
— Ну, эффективность — это скучно, — махнул рукой Катя, играя браслетом, который был точной копией того, что хвалила в инстаграме одна блогерша. — А вот умение жить красиво — это искусство. Я, например, вчера была на презентации новой коллекции... вы не поверите, какое там было вино...
Алена слушала этот пустой перезвон фраз, этот поток самолюбования и жадности, прикрытый тонким флером светскости. Лицемерие витало над столом, как запах трюфеля. Они говорили о семье, но видели в ней только источник ресурсов. Говорили о любви, но имели в виду — долг.
И вот, когда подали десерт — изысканные пирожные, которые никто уже по-настоящему не хотел, — Вера Петровна положила ложку и обвела всех томным взглядом.
— Как хорошо, что мы все вместе. Семья — это самое главное. И так важно поддерживать традиции. — Она повернулась к Алене, и в ее глазах вспыхнул стальной огонек. — Аленка, мы тебе так благодарны, что ты всегда находишь время для нас. Несмотря на свою важную работу в компьютере. Живые-то люди рядом важнее всяких виртуальностей.
Это была последняя капля. Фраза «в компьютере», сказанная с таким пренебрежением, будто она не создавала сложные системы, а играла в игрушки. «Живые люди» — которые сейчас сидели перед ней, пустые и ненасытные.
В этот момент официант, словно по незримому сигналу, приблизился с серебряным подносом. На нем лежала темно-коричневая кожаная папка. Он, не колеблясь, подошел именно к Алене и с почтительным поклоном протянул поднос ей.
— Счет, пожалуйста, — мягко произнес он.
Все за столом замолчали, но на их лицах не было вопроса. Была тихая, уверенная ожидание. Ритуал подходил к концу. Финал был предрешен.
Вера Петровна сделала жест рукой, полный ложного великодушия.
— Аленка, родная, не вздумай даже с нами спорить сегодня! Ты наша гостья! Мы все сами! — Но ее глаза приказали: «Бери и плати. Ты обязана».
Алена посмотрела на папку. Потом медленно подняла глаза и обвела взглядом стол. Максим смотрел на нее с одобрительной, немного просящей улыбкой. Катя ела последнюю ложку десерта, уже мысленно свободная. Игорь доставал телефон. Вера Петровна сидела, выпрямив спину, в позе принимающей благодарность королевы.
Тогда Алена улыбнулась. Тихо, только уголками губ. Она взяла папку со счётом, открыла ее. Цифра в конце была астрономической, как она и предполагала. Она кивнула, будто удовлетворенная, и положила папку рядом со своей тарелкой.
— Прекрасный ужин, — сказала она голосом, в котором не дрогнула ни одна нота.
Затем она потянулась за сумочкой, будто за кошельком, но вместо этого достала телефон. Экран ярко вспыхнул в полумраке зала. Она нажала на кнопку, сделала вид, что прочитала что-то, и ее лицо вдруг изменилось. Улыбка исчезла, глаза округлились, в них появился неподдельный, леденящий ужас. Она резко вдохнула, прикрыв рот ладонью.
Все перевели на нее взгляд.
— Алена? — нахмурился Максим.
— Извините... — прошептала она, вскакивая с места так, что стул грохнулся об пол. Все вздрогнули. — Мне срочно... мне нужно ехать. Сейчас же.
Стук от падения стула прозвучал как выстрел в благопристойной тишине зала. Несколько официантов обернулись. Соседний столик замолк. Алена стояла, прижимая телефон к груди, ее лицо было белым, глаза — огромными и полными паники. Она смотрела не на родню, а куда-то сквозь них, будто видя приближающуюся катастрофу.
— Алена, что случилось?! — Максим вскочил, но не к ней, а будто чтобы преградить путь. Его глаза метались от нее к оставленному на столе счету и обратно.
— Это Света... — выдохнула Алена, запинаясь, специально делая голос прерывистым, дрожащим. — С ней... беда. Срочно. Мне нужно к ней сейчас же.
— Какая Света? Какая беда? — зашипела Вера Петровна, не двигаясь с места. Ее пальцы сжали край стола так, что побелели костяшки. — Сейчас десерт! Ты же не можешь просто так...
— Автомобильная авария, — резко оборвала ее Алена, бросая в разговор тяжелые, как камни, слова. — Она одна, ей некому помочь. Вы уж извините меня, пожалуйста.
Она схватила свою сумочку, накинула ее на плечо, делая быстрые, лихорадочные движения. Ее серый костюм мелькнул в полумраке, как тень.
— Постой! — Голос Максима стал жестким, начальственным. Он шагнул к ней, схватив за локоть. — Успокойся. Сядь. Сейчас разберемся. Может, это ошибка...
— Максим, отпусти, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. В ее взгляде была такая настоящая, голая тревога, что его хватка ослабла на секунду. Этого было достаточно. Она вырвалась.
— Я должна ехать. Мне безумно жаль, — бросила она уже на ходу, отступая к проходу между столиками.
— Ты хотя бы карту оставь! — вдруг, сорвавшись на визг, крикнула Катя. Она поняла первой. Ее лицо, еще секунду назад расслабленное и довольное, исказилось внезапным страхом. — Или переведи деньги! Как мы будем...
— Вы справитесь, — перебила ее Алена, уже отдаляясь. Она обернулась к Максиму, который стоял, словно парализованный, между стулом и столом. Она подошла к нему быстро, наклонилась и поцеловала в щеку. Ее губы были ледяными. Она шепнула так тихо, что слышал только он, но с такой четкостью, что каждое слово врезалось, как нож: — Ты же справишься? Ты же мужчина. Глава семьи. Разберешься с этим.
Фраза «глава семьи», которую он так любил в других обстоятельствах, повисла в воздухе ядовитым оскорблением. Он отшатнулся, будто ее поцелуй был укусом.
— Алена, ты с ума сошла! — вырвалось у него хрипло.
— Извини, — повторила она уже громко, для всех. — Мне правда очень жаль.
И она развернулась и почти побежала к выходу. Ее низкие каблуки стучали по паркету быстрым, отрывистым стуком, который тут же растворился в музыке. Она не оборачивалась. Она видела только дверь, за которой был холодный ночной воздух и свобода.
За ее спиной на столе воцарилась мертвая тишина, настолько густая, что ее можно было потрогать. Потом ее разорвал тихий, полный неподдельного ужаса голос Игоря:
— Она... она не оплатила.
Вера Петровна медленно, очень медленно повернула голову к темно-коричневой папке, лежащей рядом с тарелкой Алены. Потом ее взгляд, тяжелый и невероятно холодный, переместился на сына.
— Максим. Немедленно догони ее. Верни.
— Она... Света... авария... — бессмысленно пробормотал он, все еще не в силах пошевелиться. Его мир, выстроенный из иллюзий и удобных ему правил, дал трещину, и из нее хлестал ледяной сквозняк реальности.
— Какой Света, какая авария?! — прошипела свекровь, уже не скрывая ярости. Ее лицо побагровело. — Это спектакль! Она просто сбежала! Беги!
Максим, толкая стул, рванулся было к выходу, но споткнулся о ножку стола. К этому времени Алена уже вышла из зала. Она не пошла в дамскую комнату, не стала ждать лифта. Она стремительно прошла по зеркальному фойе, толкнула тяжелую дверь и вывалилась на улицу.
Холодный ночной воздух ударил в лицо, но он был невероятно свеж и сладок после удушья ресторана. Она, не останавливаясь, прошла двадцать метров от входа, достала телефон. Палец сам нашел значок приложения такси. Адрес был сохранен. Один клик — и машина через три минуты. Она стояла, прислонившись к холодной стене здания, и дрожала мелкой, неконтролируемой дрожью. Не от холода. От дикой смеси адреналина, стыда и ликования.
Из ресторана никто не выбежал.
Вернуться туда сейчас значило похоронить себя окончательно. Она это понимала. Ее эксперимент перешел в активную фазу. Теперь она могла только ждать и наблюдать. Или не наблюдать. Просто уехать.
Когда желтый огонек такси приблизился, она в последний раз взглянула на освещенный вход «Белой Лилии». Там, за стеклами, в золотистом тепле, оставалась ее прежняя жизнь. Послушная, удобная, золотая рыбка в аквариуме.
Она открыла дверцу машины, села на сиденье и сказала адрес. Голос не дрогнул.
— Поехали, пожалуйста. Быстрее.
Машина тронулась, увозя ее в ночь. В сумочке тихо завибрировал телефон. Она не стала смотреть. Она знала, что там. Паника. Гнев. Обвинения. Настоящие лица.
Она закрыла глаза и откинулась на сиденье. Первая часть плана была выполнена.
Такси мягко катило по ночным улицам, оставляя за поворотом огни «Белой Лилии». Алена сидела, уставившись в темное стекло, но не видела города. Перед глазами стояли другие картины: искаженное гримасой страха лицо Кати, багровеющие щеки свекрови, беспомощные глаза Максима. Она сжала руки в кулаки, чтобы они не тряслись. В ушах еще звенела тишина, наступившая после ее ухода.
В сумочке завибрировал телефон. Первый раз. Коротко, настойчиво. Как удар тонкой иглой под сердце. Она медленно достала его. Экран светился в полумраке салона: «Максим».
Она смотрела на это имя, пока звонок не оборвался. Прошло ровно десять секунд. Телефон зазвоил снова. Снова Максим. Она представила, как он стоит в туалете ресторана, сгорбившись, прижимая трубку к уху, его панический шепот должен пробиваться сквозь шум собственной крови.
Она поднесла палец к красной кнопке, но не стала отклонять. Просто смотрела, как экран гаснет. Ей нужно было услышать голос. Убедиться, что это реально.
Третий звонок. Она приняла его. Не поднося к уху, включила громкую связь. Сначала было только тяжелое дыхание.
— Алёна?! — его голос был сдавленным, полным невероятного напряжения. — Ты где?! Где ты, ответь!
— Я в такси, — тихо сказала она.
— Развернись! Немедленно возвращайся! — в его тоне прозвучала та самая команда, которую он, видимо, пытался выдать за решительность, но получилась лишь истерика. — Ты забыла… то есть, у тебя проблемы с картой? Они несут счет! Мать в шоке! Что за спектакль?!
— У Светы авария, Максим. Я сказала.
— Какую еще Свету?! — он почти крикнул, затем понизил голос до злобного шепота. — Никакой аварии нет! Ты что, с ума сошла? Ты нас всех подставила! Здесь счет на… на чудовищную сумму! У меня таких денег нет!
— А у меня есть? — спросила она с ледяной простотой.
В трубке повисло молчание. Он не ожидал такого вопроса.
— Это же… это другое! — выпалил он. — Ты же знаешь, как все устроено! Ты всегда оплачивала! Вернись сейчас же, поговори с матерью, может, она как-то…
— Максим, мне нужно быть со Светой. Разберись сам. Ты же глава семьи.
Она положила трубку. Телефон тут же снова загорелся. Не Максим. «Катя».
Алена вздохнула и приняла вызов. В трубке послышался сладкий, до тошноты фальшивый голос.
— Аленочка, солнышко, ты где? Мы тут все волнуемся. С твоей подругой все ничего? — Катя делала вид, что верит в историю про аварию.
— Пока не знаю. Еду в больницу.
— Ах, какая жалость… — в голосе Кати зазвучало неискреннее сочувствие. — Слушай, тут маленькая неувязочка вышла. Ты, случайно, не оставила свою карточку? Или, может, ты нам быстренько можешь перевод сделать? Мы тут с Игорем посчитали, у нас наличных, конечно, маловато… а ресторан ждет.
— У меня нет с собой карты, — честно сказала Алена. — И я за рулем не перевожу деньги. Это опасно.
— Но как же мы… — сладость в голосе Кати начала таять, обнажая стальную нетерпеливость. — Это же срочно! Неудобно как-то!
— Вы справитесь, — повторила Алена свою фразу из ресторана и положила трубку.
Она откинулась на сиденье, закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Она почти физически ощущала ту панику, что царила за их столиком. Видела, как Игорь судорожно проверяет бумажник, как Вера Петровна, стараясь сохранить лицо перед официантом, бросает на сына взгляды, полные яда. Видела, как Максим пытается что-то объяснить менеджеру, тыча пальцем в свой телефон, краснея и покрываясь потом.
Телефон завибрировал снова. На этот раз — короткое, отрывистое сообщение. От Веры Петровны. Алена открыла его. Там не было ни одного слова. Только фотография. Снимок был сделан с плохим углом, дрожащей рукой. На нем лежал тот самый счет, и рядом с итоговой суммой было жирно обведено красной ручкой. Цифра пульсировала на экране, как открытая рана. Через несколько секунд пришло второе сообщение. Только три слова: «Ты мне ответишь».
Холодок пробежал по спине. Это был уже не гнев, а обещание. Объявление войны. Но Алена не почувствовала страха. Наоборот, какое-то странное, щемящее облегчение. Фальшь спала. Маски упали. Теперь все было по-честному.
Она отключила звук у телефона и сунула его на дно сумки. Больше смотреть не хотелось. Она знала, что будет дальше. Им придется платить. Собирать по карманам. Максим, вероятно, попробует взять в долг у ресторана или у кого-то из знакомых. Игорь и Катя будут долго и с придыханием объяснять, что их карты «не сработали». Вера Петровна будет сидеть, как изваяние, пожирая позор, который для нее был страшнее любой суммы.
Алена представила их лица в тот момент, когда пришлось отдавать деньги. Не было лица. Были маски стыда, злобы и полной беспомощности. Их «праздник» превратился в финансовую ловушку, которую они же себе и выстроили. И самое дорогое, что они потеряли сегодня — не деньги, а иллюзию своей безнаказанности и власти. Иллюзию, что Алена — это безотказный ресурс, золотая рыбка, всегда готовая исполнить любой каприз.
Такси выехало на набережную. За окном поплыли темные воды реки, отражения фонарей дробились в черной воде. Алена опустила стекло. В салон ворвался свежий, влажный ветер. Она глубоко вдохнула. Впервые за долгие месяцы она чувствовала, что дышит полной грудью. Не как должник, не как исполнитель чужой воли, а как человек, который сделал тяжелый, болезненный, но единственно возможный выбор.
Дорога домой была еще долгой. Но уже сейчас она понимала: с этого вечера все изменится. Что бы ни ждало ее дома, какая бы буря ни разразилась, она уже пересекла черту. Обратного пути не было.
Она ждала. Сидела в темноте на кухне, перед остывшей кружкой чая, и ждала. Часы на микроволновке показывали половину второго ночи. За окном давно стих город, лишь изредка проезжали машины, разрезая фарами липкую темноту. В квартире стояла тишина, настолько громкая, что в ушах отзывался звон.
Алена не включала свет. Она боялась, что яркий свет развеет это хрупкое, отчаянное спокойствие, которое опустилось на нее после возвращения. Она слышала каждый скрип дома, каждый шорох в подъезде, но шагов на лестнице не было.
Наконец, за дверью послышались неверные, спотыкающиеся шаги. Звяканье ключей. Долгое, неумелое попадание в замочную скважину. Алена не шевельнулась. Дверь распахнулась, ударившись об упор, и в прихожую ввалился Максим. От него волной потянуло спертым воздухом подъезда, дешевым табаком и чем-то еще — резким, горьким запахом перегара.
Он стоял, тяжело дыша, не включая свет, потом тяжело ступил, задел тумбу для обуви. Та с грохотом упала.
— Черт! — прохрипел он.
Алена медленно встала и вышла на порог кухни, остановившись в полосе слабого света от окна.
— Ты дома, — сказала она ровно. Не вопрос, не упрек, просто констатация.
Максим резко обернулся на ее голос. Его лицо в полумраке было бледным, искаженным. Он скинул куртку, она упала на пол.
— Дома… — он фыркнул, и фырканье перешло в короткий, пьяный и злой смешок. — Да, дома. Где же еще? Не в «Белой Лилии», где моя жена устроила цирк!
Он прошел в гостиную, плюхнулся на диван. Алена последовала за ним, остановившись в дверном проеме. Она видела его профиль, напряженную челюсть, как он сжимал и разжимал кулаки.
— Я пыталась дозвониться, — сказала она. — Ты не брал трубку.
— А на кой черт мне твои звонки?! — он взорвался сразу, срываясь на крик, вскакивая с дивана. Он был неустойчив, его качало. — Чтобы услышать еще раз про твою Свету? Про аварию?! Да никакой аварии не было! Я звонил ей! Она спит дома, здоровая!
— Я не говорила, что это ДТП, — холодно заметила Алена. — Я сказала «беда». У нее могла быть паническая атака. Или срыв. Душевная беда. Ты не спросил.
— Не занимайся словоблудием! — он заорал, подступая к ней. Его дыхание, сдобренное алкоголем и злобой, било в лицо. — Ты меня подставила! Ты выставила меня идиотом, нищим, пустышкой перед моей же семьей! Моя мать плакала, ты понимаешь? Плакала от унижения!
— От какого унижения? — голос Алены оставался тихим и четким, и эта тишина злила его еще больше. — От того, что пришлось заплатить за свой праздник? За свою икру, трюфеля и выдержанный коньяк? Разве это не то, чего вы хотели?
— Ты все переворачиваешь! — он кричал, размахивая руками, его тень на стене металась, как у большого раненого зверя. — Мы хотели собраться семьей! А ты… ты просто сбежала, как последняя скряга! Ты опозорила меня навеки!
— А почему позор должен быть твоим? — она сделала шаг вперед, и теперь они стояли почти вплотную. В ее глазах, наконец, вспыхнул огонь. — Почему, когда плачу я — это «семейная традиция», а когда платите вы — это «позор»? Ты взрослый мужчина, Максим. Ты работаешь. Почему твоя мать плачет не о том, что ее сын не смог оплатить ужин, а о том, что не смогла я?
— Потому что ты можешь! — выкрикнул он, и в этой фразе вырвалось наружу все, что копилось годами: зависть, уязвленное самолюбие, удобная роль ведомого. — У тебя есть деньги! Ты зарабатываешь больше всех! Ты всегда все оплачивала! За квартиру, за отпуска, за все! И мы все были довольны! А теперь ты взяла и все разрушила! Ты разрушила семью!
Он умолк, тяжело дыша. Сказал. Выпустил наружу самый страшный упрек, который, видимо, носил в себе давно. Не о жадности родни, не о лицемерии. О том, что она, имея ресурсы, не захотела дальше быть их источником. Для него это было предательством.
Алена смотрела на него, и в ней что-то окончательно оборвалось. Остыло.
— Я разрушила? — она заговорила медленно, отчеканивая каждое слово. — Или я просто перестала строить ту семью, которую вы придумали без моего согласия? Семью, где я — кошелек, ты — красивый фасад, а твоя мать с сестрой — главные потребители? Ты говоришь, я могу платить. А ты можешь что? Можешь сказать своей матери: «Нет, мама, мы не пойдем в ресторан за сто тысяч, потому что это не наши деньги»? Можешь?
— Они родня! — уперся он, тупо повторяя свою мантру. — Им хочется праздника! Ты не понимаешь, это наши традиции!
— Какие традиции?! — в голосе Алены впервые сорвалась кричащая нота. — Традиция унижать меня? Традиция обсуждать меня за спиной, как вещь? Твоя мать в твоем же телефоне писала: «Держи ее в ежовых рукавицах»! Это твоя семейная традиция?!
Максим отпрянул, будто его ударили. Его пьяная уверенность дала трещину.
— Ты… ты читала мою переписку?
— Да! — выкрикнула она, не отрицая. — Я видела, как вы договариваетесь, как планируете, как распределяете мои деньги! И сегодня я решила посмотреть, что будет, если «золотая рыбка» вдруг перестанет исполнять желания. И я увидела! Я увидела не семью, а стаю, которая рычит на того, у кого отняли миску с едой!
— Ты всегда была высокомерной! — перешел он на новую атаку, тыча в ее сторону пальцем. — Зарабатываешь больше и думаешь, что можешь всех поставить на колени! Можешь унижать! Ты смотришь на нас свысока!
— Я не смотрю свысока, Максим, — ее голос снова стал ледяным и усталым. — Я просто смотрю прямо. И вижу, что ты не муж. Ты — посредник между мной и твоей ненасытной родней. Ты не защищаешь меня, ты подводишь меня под удар, чтобы угодить им. И сегодня, когда удар пришелся по тебе, ты плачешь не о том, что было несправедливо по отношению ко мне годами, а о том, что тебе самому стало больно. Ты просто мальчик, который боится маму.
Он замер. Эти слова, сказанные без крика, с убийственной четкостью, достигли цели. Он смотрел на нее широко раскрытыми глазами, в которых кипела смесь ярости, стыда и непроглядного испуга. Он был раздет догола, и ему нечем было прикрыться. Никакие крики о «семье» уже не работали.
— Убирайся, — хрипло прошептал он. — Убирайся к своей Свете. Разрушила все… все…
— Нет, Максим, — тихо сказала Алена. — Я никуда не уйду. Это моя квартира. Я за нее платила. Убираться будешь ты, если захочешь. А я… я просто устала быть твоей «золотой рыбкой». С сегодняшнего дня желания больше не исполняются. Игра закончилась.
Она развернулась и пошла в спальню. Ее спина была прямой. Она чувствовала его взгляд в спину — растерянный, полный ненависти и бессилия.
За дверью послышался грохот — он швырнул что-то тяжелое, вероятно, вазу. Потом тишину разорвали рыдания. Громкие, некрасивые, пьяные рыдания взрослого мужчины, который вдруг понял, что волшебная палочка сломалась, а сам он так и не научился быть волшебником.
Алена закрыла дверь спальни, но не стала ее запирать. Она села на кровать и прислушалась к этому плачу. И впервые за всю эту ужасную ночь по ее лицу потекли слезы. Тихие, горькие слезы не о нем, и не о себе. О том призраке семьи, которого, возможно, никогда и не было.
Утро пришло серое и нерешительное. Свет пробивался сквозь спущенные жалюзи, рисуя на полу бледные полосы. Алена не спала. Она лежала, уставившись в потолок, и слушала тишину. Она была другой — не мирной, а густой, как желе, насыщенной невысказанными словами и обидой. В соседней комнате, в гостиной, не было слышно ни храпа, ни движения. Максим либо ушел еще ночью, либо лежал, не шевелясь, на диване.
Она поднялась, тело ныло от усталости и нервного напряжения. На кухне все было так, как они оставили вчера: ее остывшая кружка, его куртка на полу, опрокинутая тумба. Алена подняла куртку, повесила на спинку стула. Механические движения, будто в тумане. Она поставила чайник, достала две чашки, потом одну убрала обратно. Сегодня не время для жестов примирения. Сегодня время для правды.
Чайник зашипел, закипел. В тишине этот звук был оглушительным. Она залила кипятком заварку в своей синей керамической чашке — подарок Светы много лет назад. Пахло иван-чаем, медом, спокойствием, которого не было внутри.
И тут зазвонил телефон. Не ее, а домашний, стационарный, который висел на стене в прихожей. Он звонил редко, в основном для спама. Но сейчас его звонок прозвучал как тревожный набат. Алена вздрогнула. Кто в семь утра? Она медленно пошла в прихожую, подняла трубку.
— Алло?
— Аленка? Это Анатолий Иванович.
Голос был низким, спокойным, без тени напряжения. Голос свекра, отца Максима. Человека, с которым они виделись раз в полгода на общих праздниках, который всегда молча курил на балконе, наблюдая за всеми мудрыми, немного грустными глазами. Алена замерла, прислонившись к стене.
— Анатолий Иванович… здравствуйте. Вы так рано…
— Не помешал? — спросил он просто.
— Нет, что вы…
— Слышал я вчерашнюю историю, — сразу перешел к делу, без предисловий. — От Веры. Она, конечно, краски сгущала, но суть я понял.
Алена сжала трубку так, что пальцы побелели. Что она могла сказать? Извиниться? Начать оправдываться?
— Анатолий Иванович, я…
— Ты ничего не объясняй, — мягко, но твердо прервал он. — Я не для этого звоню. Я звоню, чтобы извиниться. За них. За Веру, за Катюшку, за Игоря. И за моего дурака сына. Извини, дорогая.
В ее горле встал ком. Никто никогда не извинялся перед ней в этой семье. Никто не видел ничего, кроме ее кошелька и ее покорности.
— Вы… вам не за что извиняться, — с трудом выдавила она.
— Как не за что? — в его голосе послышалась едва уловимая усталость, прожитых лет и накопленной мудрости. — За то, что пользовались твоей добротой. За то, что не видели в тебе человека. Максим — дурак, но не злой. Он просто… он вырос под каблуком у матери, которая внушила ему, что мужчина должен только выглядеть успешным, а добывать ресурсы можно любыми путями. Женщина, которая зарабатывает больше — для него и удар по самолюбию, и облегчение. Он так и не вырос, Аленка. И вчера ты это ему показала.
Она молчала, потому что не могла говорить. Слезы текли по ее лицу беззвучно, смывая напряжение последних суток.
— Деньги за тот ужин я им отдам сегодня, — продолжал свекор. — Чтобы сняли этот камень. Не для них. Для тебя. Чтобы у них не было перед тобой формального долга. Но дело, я понимаю, не в деньгах. Правда?
— Нет, — прошептала она. — Не в деньгах.
— Я знаю. Дело в уважении. В том, чтобы тебя перестали считать дойной коровой. — Он помолчал. — Я с Верой живу отдельно не просто так. Ее жадность и тяга к показухе давно съели все хорошее, что между нами было. Я не смог ее изменить. Но ты можешь попробовать изменить ситуацию с моим сыном. Если захочешь. Если будет что спасать.
— Я не знаю, Анатолий Иванович. Он… он сказал, что я все разрушила.
— Он испугался. Он сидит в своей детской картине мира, где мама всегда права, а жена — это приложение к его статусу. Ты вчера выдернула кирпич из этой шаткой конструкции. Теперь ему придется выбирать: или строить что-то новое, взрослое, вместе с тобой, или сидеть в развалинах и дальше, обвиняя во всем тебя. Дай ему время. Но не бесконечно.
Она кивнула, будто он мог это видеть.
— Спасибо, что позвонили.
— Береги себя, дочка. Ты сильная. Сильнее, чем сама думаешь. Если что — звони. Не Вере, а мне.
Он положил трубку. Алена стояла, прижав ладонь к груди, где болело от этих простых, честных слов. Она почувствовала, что не одна. Что в этой семье, среди всех этих масок, есть хоть один настоящий человек.
Она вернулась на кухню, допила уже остывший чай. Потом услышала шаги. Максим вышел из гостиной. Он был в помятой вчерашней одежде, лицо опухшее, глаза красные. Он смотрел на нее не с ненавистью, а с какой-то животной растерянностью, как побитая собака, которая не понимает, за что ее ударили.
— Кто звонил? — хрипло спросил он.
— Твой отец.
Максим вздрогнул, будто его хлестнули.
— Чего ему надо? Мама, наверное, все рассказала…
— Он извинился. За всех. И сказал, что отдаст деньги за вчерашний ужин.
Лицо Максима исказилось. Было ясно, что этот шаг отца для него — еще большее унижение, чем необходимость платить самому. Это был приговор его несостоятельности.
— Зачем он это сделал? Теперь я ему должен…
— Он сделал это для меня, — поправила Алена. — Чтобы снять с тебя долг передо мной. Финансовый. А другой долг — долг уважения — ты можешь отдать только сам.
Она подошла к нему близко и посмотрела в глаза. В них теперь не было гнева, только пустота и страх.
— Твой отец все понял с одного звонка. Он увидел суть. Тебе, который живет со мной бок о бок семь лет, сколько нужно времени, чтобы разглядеть во мне человека, а не функцию? Я жду. Но не до бесконечности, Максим.
Она взяла свою чашку, помыла ее и поставила на сушилку. Потом повернулась к нему, уже собравшись уходить в спальню, чтобы переодеться.
— Что я должен сделать? — вдруг спросил он глухо, без прежних криков, почти по-детски.
— Научиться говорить «нет». Сначала своей матери. Потом, может быть, и мне. Но сначала — ей. А потом… потом мы посмотрим, есть ли между нами что-то, кроме привычки и взаимовыгодного использования.
Она вышла из кухни, оставив его одного. Один на один с разбитым зеркалом его иллюзий, с тишиной, которая теперь была не враждебной, а требовательной. Ему предстояло в этой тишине услышать самого себя. Если, конечно, он был способен на это.
Алена закрыла дверь спальни. Она не плакала. Она смотрела в окно на просыпающийся город. Впереди был трудный разговор со Светой, которому она соврала про аварию. Впереди были дни, возможно, недели неловкого молчания или новых скандалов. Но впервые за долгое время она чувствовала под ногами не зыбкий песок обязанностей, а твердую почву собственного выбора. Она больше не рыбка в аквариуме. Она была капитаном, который взял штурвал в свои руки, и теперь корабль медленно, со скрипом, но поворачивал против течения.