Итак, капитан-поручик Преображенского полка Григорий Скорняков-Писарев, известный своим сыскным азартом и собачьей преданностью царю, прибыл в монастырь. Независимо от того, как пойдет следствие, ему заранее было предписано арестовать и доставить в Москву, в Преображенский приказ, инокиню Елену, то бишь бывшую жену царя Евдокию Лопухину…
10 февраля 1718 года команда сыскарей прибыла на место и двинулась к обители. Здесь Скорняков-Писарев велел солдатам оставаться на карауле, дабы птица не пролетела и мышь не проскользнула. Сам же отправился в Покровский монастырь, причем умудрился незаметно пройти в какую-то боковую калитку, о которой прознал заранее у местных жителей, предварительно кого застращав, кого подкупив.
Сия совсем невоенная хитрость помогла ему оказаться в келье Елены — Евдокии неожиданно для нее. Захваченная врасплох, Лопухина смертельно испугалась. Еще бы! Она была одета в телогрейку и повойник, а не в монашеское одеяние, что было несомненным нарушением монашеского устава. По тем временам страшное преступление! Начался повальный обыск.
Скорняков бросился к лубяному сундучку, в котором среди светской одежды монашьего платья не нашел. Когда же он открыл шкатулку и вынул два письма, Евдокия не выдержала и бросилась отнимать их из рук сыщика. Письма оказались свежие, и оба из Москвы. Одно из них от стряпчего Покровского монастыря Михаила Воронина, второе без указания адреса и подписи, написано рукой брата Евдокии — Абрама Лопухина.
В своем послании Воронин уведомлял своих братьев, служителей Покровского монастыря, Василия и Ивана, что царевич Алексей едет из-за границы в Москву. Из письма стало очевидным, что оно, пусть и адресовалось другим, на самом деле предназначалось для сведения Евдокии. Читая послание, Писарев не скрывал своего злорадства, сама же царица застыла в растерянности.
Затем верный царский слуга метнулся к сундукам и, разворошив все, что там лежало, к своей радости отыскал два письма от царевича Алексея. К слову, ничего преступного в них не было написано. Просто мать и сын мечтали о долгожданной встрече, однако потом царю это объявили как «преступные отношения». Дело было почти что сделано.
Неопровержимые улики преступления Елены-Евдокии и ее сына были обнаружены. Довольный Скорняков-Писарев приободрился, считай, задание уже выполнено. Но этого было мало. Требовались более весомые доказательства. В монастыре начался повальный обыск. Несчастные монашеньки забились по углам и беспрестанно крестились. Они никак не могли понять, что же случилось и почему в обители так много солдат, которые ведут себя бесцеремонно и нагло.
Поначалу ничего «такого» не нашли, как не старались. Ясное дело, «пустыми» уезжать никак было нельзя. и тут, о счастье, в Благовещенской церкви нашли записку, где Лопухину именовали «благочестивейшей великой государыней, царицей и великой княгиней Евдокией Федоровной» и желали ей и царевичу Алексею «благоденственное пребывание и мирное житие, здравие же и спасение и во всем благое поспешение ныне и впредь будущие многие и несчетные лета, во благополучном пребывании многая лета здравствовать». Не удивлюсь, если записку в спешном порядке состряпал сам
Скорняков-Писарев или кто-нибудь из его приспешников...
Переворошив в монастыре все, что только можно было переворошить, посланник царя 14 февраля арестовал Евдокию и многих других монахинь, а заодно и нескольких священников и монахов соседней мужской обители. Всех задержанных повезли в Преображенский приказ в Москву, где по прибытию разместили по разным помещениям «под крепким караулом». Изначально, самым большим преступлением, что вменялось бывшей царице, значилось ее одеяние не по монастырскому уставу.
Впрочем, Евдокия и не отпиралась. Понимала, что вина есть. Ведь Скорняков-Писарев самолично увидел ее в мирском одеянии. Заодно старице припомнили двор, приехавший к ней из Москвы, не монастырские трапезы, прием гостей — воевод да родственников, запретную переписку…
Предыдущая публикация по теме: Евдокия-Елена, часть 32
Начало по ссылке
Продолжение по ссылке