Мам, а папа сегодня придет? — прозвучал невинный вопрос Вареньки, и вилка с омлетом замерла в ее маленькой ручке.
Вопрос, словно тонкая игла, пронзил меня. Внутри все болезненно сжалось, оставив тянущую пустоту.
— Придет, — выдавила я, стараясь сохранить спокойствие. — Куда ж он денется. Ешь, моя хорошая, ешь.
И это была сущая правда, но правда, лишенная тепла и радости. Лишь глухая усталость отдавалась в каждом слове.
Александр ушел в марте, когда унылые сугробы во дворе напоминали грязные, забытые матрасы, выброшенные на обочину жизни. Ушел эффектно, прихватив новый, лоснящийся чемодан, словно специально купленный для триумфального шествия к долгожданной свободе.
Бордовый, с дерзкими золотистыми застежками. Помню, как тогда промелькнула мысль: "Даже в этот момент он верен себе, эстет до мозга костей".
Для своего побега Александр выбрал чемодан в тон шелкового галстука. Мой бывший муж всегда был неравнодушен к деталям. Я знала это еще со времен ухаживаний. Вместо банальных роз он приносил одну-единственную ветвь цветущей вишни.
Она потом осыпалась нежным дождем на мой письменный стол, и я целых три дня ходила с белыми лепестками в волосах, похожая на блаженную городскую сумасшедшую, утопающую в счастье и любви.
Александр ушел. Просто ушел к другой женщине, оставив за собой шлейф недосказанности и тихой обиды. Сколько ей лет? Где работает? Какая она? Не все ли равно? Мы расстались, как приличные люди, по обоюдному согласию, с клятвой сохранить хорошие отношения ради Вареньки.
Но «ушел» – оказалось, слово обманчивое. Не прошло и двух месяцев, как мой благоверный вновь возник на пороге. Точнее, прямо в моей квартире.
Звонок в дверь раздался средь бела дня. Именно позвонил, не воспользовался своим ключом, который, к слову, так и остался у него. На пороге стоял Александр с виноватой улыбкой:
– Кать, не возражаешь, если я Варьку из школы заберу? У тебя же родительское собрание. Знаю, до семи точно не выберешься.
И правда, должно было быть собрание.
Откуда он узнал? Дочь проболталась? Неважно. Я разрешила.
Он забрал Варю из школы, героически сразился с ее ненавистной математикой (знал ведь, как я ее терпеть не могу). Они даже вместе приготовили что-то вполне съедобное, правда, превратив кухню в поле битвы грязной посуды. Когда я вернулась, они, умиротворенные, смотрели мультики.
– Спасибо, – сказала я сухо, – можешь идти.
Он лишь виновато кивнул и исчез, чтобы ровно через неделю триумфально вернуться.
А потом я нашла ее – предательницу, голубую рубашку в тонкую полоску, с крошечным пятнышком кофе на манжете, выстраданную моими руками за годы брака. Рубашку, пропитанную до боли знакомым запахом его одеколона, в стиральной машине.
– Что твоя рубашка делает в моей стиральной машине? – рявкнула я вечером в телефонную трубку.
– Варенька сказала, что ее можно постирать, – промямлил виноватый голос. – Катюш, ну ты же постираешь, правда?
Конечно, постираю. Мы же цивилизованные люди, расстались друзьями. Просто он живет с другой, а обедает, ужинает и обстирывается у меня. Гениальная, циничная схема.
Две недели я молча терпела эти визиты. Две недели, которые Александр приходил все чаще и чаще.
То Вареньку забрать, то с уроками помочь, то просто так, заскочить "на пять минут". Эти "пять минут" неизменно растворялись в трёхчасовых посиделках. Он уплетал мой борщ, жаловался на злобного начальника, чинил упрямый кран в ванной, который, между прочим, я просила починить еще до развода.
Видимо, его новая жена не умела колдовать над борщом. И краны, похоже, не беспокоила. А еще, смею предположить, она пренебрегала глажкой рубашек. Потому что эти самые рубашки, словно разведчики из тыла врага, прибывали ко мне, в мою квартиру, в сумке с Варенькиными вещами. Тихо, по-партизански.
Мам, папа просил постирать, - невинно сообщала Варенька, извлекая очередную, помятую сорочку или носки.
И что я должна была ответить? Что папа – еще тот пройдоха? А, если честно, просто наглец! Устроился, как кот в масле. Считал, что всех перехитрил, а я ощущала себя Золушкой, застрявшей между кухней и прачечной.
Время шло, и Александр начал входить в квартиру, как полноправный хозяин, звякая своим ключом. И только тогда меня осенило: вот зачем он оставил ключи, под фальшивым предлогом "ой, забыл, занесу". Он и не думал сжигать мосты! Он прекрасно знал, что вернется. Не как муж, конечно, – эта роль была безнадёжно утрачена. А так… подкрепиться, освежить гардероб.
Я всю бессонную ночь билась над вопросом: как же я, по доброте душевной или по слепой наивности, позволила ему так бесцеремонно собой пользоваться? И как только вопрос созрел окончательно, тут же пришел и ответ.
На следующий день я вызвала мастера и велела заменить оба замка – верхний и нижний. Мастер попался пожилой, немногословный. Когда он врезал новый замок, его взгляд, скользнув по мне, был полон какого-то понимающего сочувствия. Я расплатилась с ним и захлопнула дверь на новый ключ. Это был больше, чем просто ключ, - символ моей долгожданной независимости.
Александр позвонил вечером.
Кать, у меня что-то с ключом… Похоже, погнулся в кармане. Я днем заходил, не смог открыть. Он как будто не подходит.
Знаю, - отрезала я. - Я поменяла замки.
В трубке повисла тяжелая, тягучая тишина. Я явственно слышала, как Александр растерянно сопит, словно обиженный ребенок, столкнувшийся с первым в своей жизни "нельзя".
Зачем? - прозвучал тихий, почти беспомощный вопрос.
– И чтобы я тебя здесь больше не видела, – отрезала я. – Ты, кажется, совсем не понимаешь смысла фразы «остаться друзьями». Хочешь видеться с Варенькой – прекрасно. Встречайтесь на нейтральной территории. Забирай её к себе на пару часов, води в кино, гуляйте в парке, делайте что угодно, но жить на два дома ты не будешь. Я не позволю превратить нашу жизнь в фарс.
Александр, опешив, попытался что-то возразить, но я, не желая более слушать его оправдания, нажала «отбой».
Волна гордости захлестнула меня, несмотря на предательскую дрожь в руках. Я всегда была слишком уступчивой, позволяла садиться себе на шею. И вдруг оказалось, что отстаивать свои границы, свою независимость – не только не страшно, но и до странного приятно. Словно я впервые вдохнула полной грудью.
Александр, разумеется, звонил еще не раз. Засыпал сообщениями, полными жалоб и оправданий: он, дескать, старается ради дочери, ребенку нужен отец, а я ничего не понимаю. Я оставалась глуха к его мольбам. Варенька навещала его по выходным, возвращаясь неизменно задумчивой.
Как-то раз она проронила, что папа живет в квартире, где все белое, и там нельзя бегать, потому что "тетя Инга" (видимо, так звали его новую пассию) сердится.
Ровно через месяц бывший муж снова позвонил.
– Кать, нам нужно поговорить, – произнес он каким-то чужим, приглушенным голосом.
– Говори, – сухо разрешила я.
– Не по телефону, – последовал ответ. – Можно я приеду?
Я открыла дверь и едва узнала его. На пороге стоял Александр, осунувшийся, растерянный. Куртка, которую когда-то выбирала я, висела на нем, словно с чужого плеча. Он смотрел на меня взглядом побитой собаки.
– Я хочу вернуться, – тихо проговорил он.
Я молчала, выжидая.
– Инга сказала, что ей не нужен чужой ребенок в доме. Что Варька ей мешает. И что я должен сделать выбор.
– И ты выбрал? – холодно спросила я.
– Я выбрал Варьку, – он запнулся, ища мои глаза. – И тебя. Кать, я понял…
– Мне не нужен муж на полставки. Не нужен человек, который сбежал, а потом решил вернуться, потому что там оказалось неудобно.
Он опустил голову, и мне стало почти жаль его. Но только почти.
– Иди, Саш, – сказала я ровным голосом. – Вареньку заберешь в субботу в десять. Как обычно.
И я захлопнула дверь, отрезая его от себя, от нашей прошлой жизни. Он не появлялся уже три недели, растворился в воздухе, игнорируя мои звонки, но хотя бы не забывал о дочери. Я не знала, что с ним стряслось, куда его занесло, но это, казалось, уже не моя забота. Только за дочку сердце кровью обливалось.