Имя — Катя. Мне двадцать два года, и я стою на кухне в коттедже Сергея, в поселке, который местные с гордостью называют «Рублевкой N-ской области». В руках у меня две кружки: его, с надписью «Я не сахарный, не растаю», и моя, простая, белая, из Икеи. Кипятится чайник, и его шипение — единственный звук, нарушающий фарфоровую, вылизанную до блеска тишину этого дома. Тишину, которую я так и не смогла полюбить за три месяца наших отношений.
Я приехала сюда вчера, на выходные. Сергей уехал утром на встречу, оставив меня «осваиваться». Осваиваться в музее современного минимализма, где каждая вещь кричала о деньгах и безупречном вкусе его матери, Ирины Владимировны. Моя дубленка, висящая в гардеробной рядом с ее норковой шубой, выглядела как затесавшийся на бал к королеве деревенский медведь.
Я наливаю кипяток, слышу скрип входной двери. Голоса. Сергей вернулся раньше. И не один. Низкий, бархатный тембр — Ирина Владимировна. Я собираюсь выйти, поприветствовать, но что-то в интонации останавливает меня. Они говорят в гостиной, дверь приоткрыта. Я замираю за стеной, невидимая, с кружками в окоченевших пальцах.
— Сережа, я не понимаю. Ну что ты в ней нашел? — Голос матери звучит не просто холодно, а с оттенком брезгливого любопытства, будто она рассматривает странное насекомое.
— Мам, хватит. Катя — умная, добрая.
— Добрая? Да все они такие, пока не вцепятся когтями. Посмотри на нее! «Нищебродка» — это еще мягко сказано. Одевается, будто на распродаже в «Светофоре» все скупила. И манеры… Чай хлебает, вилку в правой руке держит. Деревенская нахалка, которая почуяла легкую добычу.
Слово «нахалка» повисает в воздухе, тяжелое, как свинец. У меня перехватывает дыхание. В ушах начинает гудеть, заглушая ответ Сергея. Я слышу только обрывки: «…неправда… она просто другая… привыкнет…».
— Привыкнет к чему? К хорошей жизни? Это и есть план? — Ирина Владимировна издает короткий, сухой звук, похожий на смех. — Она тебя до добра не доведет, сынок. У нее в глазах тот самый голод, который не скроешь никакой наигранной скромностью. Ищешь себе проблем на ровном месте. Найди девушку из своего круга.
Кровь отливает от лица, приливает к щекам жгучим стыдом. Я смотрю на белую кружку в своей руке. Простая. Наглая. Деревенская. Я ставлю обе кружки на стол так тихо, как только могу, боясь, что их стук выдаст мое присутствие. Но они не услышат. Они слишком увлечены разговором о «нищебродке».
Я не плачу. Слез нет. Есть только ледяная, кристальная ясность. Я поднимаюсь по лестнице в спальню. Мой рюкзак, потертый «Eastpak», купленный на первую стипендию, лежит на стуле. Я открываю его. Аккуратно, не спеша, складываю свои вещи: джинсы, пару футболок, свитер, который вязала бабушка. Косметичка с дешевой, но тщательно подобранной косметикой. Зарядку от телефона. Книгу на английском — «The Great Gatsby».
Я оглядываюсь. Здесь ничего моего нет. Подаренный Сергеем свитер висит в шкафу. Духи, которые он говорил, что пахнут «дорого», стоят на туалетном столике. Украшения — милые безделушки. Я ничего не беру. Ничего, что могло бы связать меня с этим местом, с этим человеком, который где-то там, внизу, слабо защищал меня, позволив матери высечь меня словами, как плетью.
Надеваю дубленку, натягиваю рюкзак. Спускаюсь по лестнице. Они все еще в гостиной. Я прохожу мимо двери, не скрывая шагов. Вышла на крыльцо. Морозный воздух обжег легкие, но это был глоток свободы.
Я достаю телефон. Сергей прислал смс: «Где ты, котенок? Мама неожиданно заехала. Скоро будем». Я удаляю сообщение. Открываю приложение такси, ввожу адрес вокзала. Потом нахожу номер Ольги, подруги со времен университета, которая снимала квартиру в городе.
«Оль, можно к тебе? Срочно. Надолго. Объясню потом».
Ответ пришел почти мгновенно: «Двери открыты. Едешь?»
Когда такси увозило меня от коттеджного поселка, я в последний раз обернулась. Большой, красивый дом с панорамными окнами светился в зимних сумерках желтым, теплым светом. Чужым светом. Я не чувствовала ничего, кроме огромной, всепоглощающей усталости и странного облегчения. Маска, которую я пыталась носить эти три месяца, треснула и отпала. Под ней оказалось мое собственное лицо. Уязвимое, но настоящее.
Квартира Ольги пахла кофе, печеньем и уютным беспорядком. После стерильного великолепия дома Сергея это было как бальзам. Я выпалила историю залпом, закутавшись в ее старый плед. Оля не перебивала, только хмурилась.
— Ну и сволочь, — вынесла она вердикт, когда я закончила. Имела она в виду, конечно, Ирину Владимировну. Но и про Сергея было сказано достаточно. — Что будешь делать?
— Работать, — ответила я просто. Это было единственное, что приходило в голову. Работать, чтобы никогда больше не зависеть ни от чьей милости, не чувствовать себя «нищебродкой» в чужом доме.
На следующий день я обновила резюме. Моим главным козырем был английский. Не просто школьный «London is the capital», а настоящий, живой, который я выучила, смотря сериалы, читая книги в оригинале и общаясь на языковых форумах. Второй козырь — упрямство. Я рассылала отклики на все вакансии, где требовался английский: секретари, менеджеры по продажам, администраторы. Ходила на собеседования, где на меня смотрели с легким скепсисом из-за отсутствия опыта и «нестоличного» вуза в графе «образование».
Сергей звонил. Сначала удивленно, потом зло, потом умоляюще. «Катя, это недоразумение! Мама не это имела в виду! Ты все неправильно поняла! Вернись, давай поговорим!» Я молчала, а потом просто заблокировала его номер. Его слова теперь были для меня пустым звуком. Я слышала не их, а тот самый бархатный, брезгливый голос: «деревенская нахалка».
Через две недели нервного ожидания пришел ответ. Небольшая, но амбициозная туристическая фирма, занимавшаяся экскурсиями для иностранцев, искала менеджера по работе с клиентами. Собеседование было по скайпу с владельцем компании, энергичным мужчиной лет сорока по имени Артем.
— Резюме у вас скромное, Катя, — сказал он прямо. — Но тестовое задание вы выполнили лучше всех. Перевод гида по нестандартным маршрутам — живой, без воды. И по скайпу видно — вы не тушуетесь. Английский у вас какой? Кембриджский? Оксфордский?
— Нет, — честно ответила я. — «Интернет-курсы и сериальная» школа.
Он рассмеялся. — Самый полезный вид. Хорошо. У нас есть проект. Нужен человек на место в Праге. Координатор групп, решение вопросов на месте, общение с гидами-партнерами. Контракт на год, с возможностью продления. Жилье, зарплата — по местным меркам скромная, но для старта нормально. Готовы?
Мир на мгновение замер. Прага. За граница. Год. Я посмотрела на обои в комнате Ольги, на свой потертый рюкзак в углу. Вспомнила блестящий паркет в коттедже и голос, назвавший меня нищенкой.
— Да, — сказала я твердо. — Готова.
Прага встретила меня промозглым мартовским дождем и ошеломляющей красотой. Не той, вылизанной, как дом Ирины Владимировны, а живой, дышащей историей. Моя квартирка была крошечной, на Виноградах, но она была МОЕЙ. Я платила за нее сама.
Работа оказалась адом и раем одновременно. Истеричные туристы, потерянные паспорта, сломавшиеся автобусы, привередливые гиды. Я не спала ночами, учила чешские фразы, бегала по городу, решая проблемы. Мой английский стал еще острее, обрастая профессиональным сленгом и идиомами. Я научилась быть жесткой, когда нужно, и обаятельной, когда того требовала ситуация.
Постепенно паника сменилась уверенностью. Я уже не была Катей, которая боится разлить чай не на ту салфетку. Я была Екатериной, Кейт для коллег, тем человеком, на которого можно положиться. Я откладывала деньги. Сначала на черный день, потом на путешествия. Объездила пол-Европы в свои выходные, не как турист с тургруппой, а как самостоятельный путешественник. Я носила удобную обувь и хорошие джинсы, покупала не бренды, а качественные вещи на местных рынках и в секонд-хендах, научившись отличать шерсть от акрила и кожу от кожзама.
Контракт продлили еще на год. За это время я получила повышение. Теперь я не просто координатор, а менеджер проекта. Мой доход вырос. Я все так же жила скромно, но уже могла позволить себе хорошую косметику, ужин в приличном ресторане и поездку домой на Рождество.
Домой. Это слово стало вызывать смешанные чувства. Я скучала по родителям, по Оле, по знакомым улицам. Но мысль о том, что я могу столкнуться с Сергеем, заставляла меня внутренне сжиматься. Я не боялась его. Я боялась той Кати, которой я была два года назад. Хрупкой, неуверенной, готовой подстроиться под чужую жизнь.
Но я была уже другой. И в этом нужно было убедиться лично.
Я вернулась в конце мая. Город расцветал, но пахло все теми же тополями и асфальтом. Я сняла на месяц апартаменты в центре — не из пижонства, а для удобства. Планировала навестить родителей в области, повидаться с друзьями, а также изучить возможность открытия здесь филиала нашей фирмы. Артем был не против, видел потенциал.
Встреча произошла там, где я меньше всего ожидала — в дорогом супермаркете, куда я зашла за сыром пармезан и оливками для вечера с Олей. Я выбирала масло, когда услышала знакомый голос. Низкий, бархатный. От которого когда-то кровь стыла в жилах.
— Сережа, возьми фуа-гра, помнишь, как тебе в Париже понравилось?
Я медленно обернулась. Они стояли у прилавка с деликатесами. Ирина Владимировна выглядела безупречно, как и всегда, но в ее осанке появилась какая-то сутулость, а в глазах — усталость. Сергей… Он почти не изменился. Дорогой casual, ухоженные руки. Но во взгляде была пустота, скука.
Их глаза встретились с моими. Сначала не узнали. Потом Ирина Владимировна присмотрелась, и на ее лице мелькнуло изумление, быстро сменившееся натянутой, светской улыбкой. Сергей остолбенел.
— Катя? Боже, это ты? — Он сделал шаг ко мне.
Я не отступила. Просто стояла, держа в руках бутылку оливкового масла холодного отжима.
— Здравствуйте, — сказала я нейтрально, кивнув обоим.
— Катюша, как мы рады! — завопила Ирина Владимировна, делая попытку обнять меня. Я чуть отклонилась, и ее объятия повисли в воздухе. — Смотри-ка, Сереженька, наша Катя! Какая стала! Совсем иностранка! — Ее глаза быстро, оценивающе скользнули по моей одежде: простые черные брюки, качественная белая блуза, кожаная куртка, хорошая сумка. Ничего кричащего, но все говорило о деньгах. О деньгах, которые были МОИМИ.
— Да, я вернулась ненадолго, — ответила я, не улыбаясь.
— Мы так переживали! — вступил Сергей, пытаясь поймать мой взгляд. — Ты просто исчезла. Я пытался найти тебя… Мама тоже очень сожалеет о той… той глупой ссоре.
Ирина Владимировна заерзала. — Да-да, Катенька, это было ужасное недоразумение! Я потом так ругала себя. Нервы, знаешь ли, бизнес… Ты же не держишь зла на старуху?
Я посмотрела на нее. На эту женщину, чьи слова два года назад выжгли во мне душу. Теперь она стояла передо мной, виляя хвостом. Не потому что раскаялась. А потому что учуяла запах успеха. Деньги — лучший дезодорант для прошлых грехов, как оказалось.
— Ничего страшного, — сказала я спокойно. — Все к лучшему.
Наступила неловкая пауза.
— А чем ты занимаешься? — поинтересовался Сергей, с надеждой глядя на меня.
— Работаю в туризме. В Праге.
— В Праге! — восхищенно ахнула его мать. — Как романтично! И, наверное, успешно? Судя по всему… — Она снова кивнула в сторону моей сумки.
— Не жалуюсь, — уклончиво ответила я.
— Знаешь, Катя, — Сергей понизил голос, делая его задушевным, каким он умел, когда что-то нужно было. — У нас как раз проблемы с одним контрактом, нужен человек с европейскими связями и знанием языка… Мама говорила, что никто не справится. А тут ты, как ангел-спаситель…
Ирина Владимировна тут же подхватила: — Да, солнышко! Мы бы тебе, конечно, процент… Или даже место в фирме! Семейное дело, ты же как семья!
Меня начало подташнивать. «Семья». Два года назад я была «деревенской нахалкой». Теперь — «солнышко» и потенциальная спасительница их бизнеса, который, судя по всему, пошел под откос. Слухи о проблемах отца Сергея доходили и до меня.
Я взяла свою корзинку.
— Спасибо за предложение, но я не заинтересована. У меня свои проекты.
— Катя, подожди! — Сергей схватил меня за локоть. Его прикосновение вызвало отвращение. Я резко освободила руку.
— Не трогайте меня.
— Ну что ты… Мы же все можем забыть, начать с чистого листа! — в его голосе зазвучала нотка отчаяния. — Я всегда знал, что ты особенная! Мама теперь тоже понимает…
Я посмотрела на Ирину Владимировну. Она пыталась изобразить раскаяние, но в ее глазах читался только холодный расчет.
— «Чистый лист»? — я тихо рассмеялась. — Его не существует. Есть исписанные страницы. И на одной из них, Ирина Владимировна, навсегда вписаны ваши слова. «Нищебродка». «Деревенская нахалка». Вы были правы лишь в одном — у меня действительно был голод. Но не к вашим деньгам или вашему сыну. А к собственной жизни. И я его утолила. Сама.
Я увидела, как она побледнела. Сергей смотрел на меня, как на незнакомку.
— Я не держу на вас зла, — сказала я уже совершенно спокойно. — Вы стали для меня тем горьким уроком, без которого я, возможно, никогда не нашла бы себя. Так что, спасибо. Но на этом наше общение закончено. Удачи вам с вашим фуа-гра.
Я развернулась и пошла к кассе. Спина была прямая, шаг — уверенный. Я чувствовала их взгляды на себе, но не обернулась ни разу. Сердце билось ровно. Не было ни злости, ни боли. Была лишь легкая, холодная пустота на месте старой раны, которая наконец-то затянулась.
У выхода я встретилась взглядом со своим отражением в стеклянных дверях. Из него на меня смотрела женщина. Не девушка, которую когда-то раздавили чужим презрением. А женщина, которая сама выбрала свои камни и построила из них свою крепость. Не такую показную, как коттедж в «Рублевке N-ской области», но несравненно более прочную.
Я вышла на улицу, наполненную теплым майским солнцем. В кармане зазвонил телефон. Это была Оля: «Где ты? Сыр купила?» Я улыбнулась, впервые за этот день — по-настоящему.
— Купила, — ответила я. — Еду. И знаешь, Оль… Все хорошо. Правда, хорошо.
Я положила телефон в сумку, ту самую, хорошую, купленную на свои деньги, и пошла по улице, растворяясь в толпе своего родного, но уже такого другого города. Я была свободна. И это было главное.
