Дом Максима и Анны, просторный, светлый, с камином и огромной гостиной, три года подряд к тридцатому декабря превращался в филиал общепитовского комбината и гостиницы.
Все начиналось невинно, почти идиллически: первый год после покупки супруги испытывали радость, гордость и желание всех собрать под своей крышей. Родители Ани, Ольга Петровна и Иван Степанович, счастливые и взволнованные. Родители Максима, Людмила Аркадьевна и Виктор Сергеевич, одобрительно осматривающие владения сына. Дядя Ани, дядя Коля, с вечно молчаливой женой и дочкой-подростком. Сестра Катя, с мужем-молчуном и двумя гиперактивными близнецами. Брат Максима, Сергей, с женой Мариной, вечно всем недовольной, и их сыном. И, как вишенка на торте, тетя Людмилы Аркадьевны, тетя Валя, с мужем и взрослой дочерью с мужем — то есть еще двумя взрослыми ртами.
И вот вся эта толпа, из которых девять — взрослые, способные поглотить горы еды и выпить реки алкоголя, вваливались в дом Анны и Максима. Аня от всей души желала быть гостеприимной хозяйкой, а Максим гордился своими хоромами. Поэтому они были рады, что родственники желают отметить Новый год у них. Если бы не одно но...
Третий год подряд в ноябре Аня начинала чувствовать приступ паники. Не праздничного предвкушения, а именно паники. На ней были закупки, меню, уборка. И конечно же, готовка, растягивавшаяся на три последних дня уходящего года, превращавшая ее в зомби с засаленными волосами и ноющей спиной.
А потом наступал сам «праздник»: гвалт, крики детей, бегающих по всему дому, хлопки пробок, требовательные голоса: «Аня, а где соус?», «Макс, кончился виски, в холодильнике взять?», «Ой, а икра в этот раз не очень соленая, молодец, Анечка!».
Никто не мыл посуду, никто не убирал хлопушки, никто не выносил переполненные мусорные пакеты. Гости, раскрасневшиеся, довольные, разбредались по диванам, включали караоке на полную громкость, требуя от уставшей до смерти Анны еще горячего чая. А под утро, оставляя горы грязной посуды и полы, липкие от пролитого шампанского и пепси, благополучно уезжали, бросая на прощание: «Спасибо, родные! Как всегда, сказочно! До следующего года!».
В этом году паника Ани стала особо острой. Цены взлетели так, что, составляя предварительный список в середине декабря, она с карандашом в дрожащих руках подвела итог, и показала мужу без слов. Сумма была чудовищной. На праздничный стол требовались все их деньги, что были отложены на необходимые нужды и на подарки детям.
— Макс, — сказала Аня тихо. — Мы не потянем. Это невозможно. Мы же не можем потратить все, оставить детей без подарков, да еще и в долги влезть, чтобы просто накрыть на стол.
Максим, человек по натуре не конфликтный, любивший покой и уважение родни, смотрел на цифры, и лицо его бледнело.
— Может, попроще сделать? Без осетрины, без икры, без этого… импортного сыра?
— Ты слышал звонки родни? — горько усмехнулась Анна. — «Анюта, у тебя осетринка в прошлом году таяла во рту!», «Максим, а коньяк тот, армянский, купи, очень понравился!». Попроще? Они съедят нас сами с потрохами, если мы им предложим селедку под шубой и салат «Мимоза». Для них это уже традиция — обжираться за наш счет.
Они долго говорили, ссорились. Аня даже всплакнула, и Максим чуть не плакал от бессилия. Решение пришло почти одновременно. Попросить помощи. Не как милостыни, а как справедливого участия. Всем же весело? Все ждут? Пусть скинутся по доходам. Они тоже не миллионеры, а обычная семья с двумя детьми — Светой, девяти лет, и Петей, семи. После долгих дебатов и подсчетов родилась схема: три тысячи с взрослого, пятьсот с ребенка на детский стол (фрукты, сладости, напитки). Сумма, в разы меньшая, чем реальные затраты, просто символ, жест солидарности.
Сообщение в общий чат «Семья», куда входили все, от родителей до тети Вали, Анна набирала час. Переписывала, смягчала, пыталась вложить в текст и извинения, и надежду на понимание. Отправила... и наступила тишина. Чат завис. Прошло два часа, три. Анна уже начала думать, что все молча согласились, просто стесняются написать.
Первым зазвонил телефон Максима. Его мать, Людмила Аркадьевна.
— Максим, ты в своем уме? — спросила она ледяным тоном. — Пять тысяч с человека? Да вы что, обалдели совсем?
— Мам, три тысячи, — устало поправил Максим.
— Не важно! Платить за то, чтобы к родному сыну в гости приехать? Это что за новшества? Вы нас, что, в ресторан приглашаете? Это же семейный праздник!
— Мама, продуктов на двадцать три человека…
— Раньше как-то тянули и не бедствовали! А теперь вдруг не можете? Или это твоя жена надумала? Я всегда знала, что она очень расчетливая, — язвительно продолжила женщина. — Ну что ж, раз у вас теперь коммерция, а не семья, мы, наверное, свои планы пересмотрим.
Трубка брошена. У Максима побелели костяшки на пальцах, сжимающих телефон.
И понеслось. Звонила сестра Анны, Катя.
— Ань, это шутка? — кричала она в трубку. — Пятьсот рублей с моих мальчиков? Они же дети! Они три пельмешки съедят! Ты что, с ума сошла? Мы к тебе как на корпоратив, что ли, собираемся? Да мы могли бы к маме поехать, у нее хоть и квартира однокомнатная, зато душевно и за просто так!
— Тогда поезжай к маме, — холодно ответила Анна, чувствуя, как внутри все каменеет.
— Ой, так ты еще и обижаться начала! — фальшиво удивилась Катя. — Ну, знаешь, раз такая пляска, мы действительно подумаем.
Брат Максима, Сергей, отправил голосовое сообщение, полное сарказма:
— Макс, привет. Ну ты даешь. Новый бизнес запускаешь — «Все включено» для родственников. А бар будет? А шоу-программа? А то за три штуки как-то маловато услуг. Мы, пожалуй, пас. Не по чину нам такой шикарный ресторан.
Родители Анны звонили в слезах: «Доченька, как же так? Мы готовы помочь, но ты же понимаешь, пенсии невелики… А требовать с остальных… Это же скандал. Лучше бы мы тебе просто денег дали тихонько».
В их словах звучал упрек: ты поставила нас в неловкое положение, ты обижаешь семью.
Дядя Коля написал лаконично: «Не ожидал. Не приедем». Тетя Валя разразилась в чате тирадой о моральном облике молодежи, забывающей о священных узах родства и превращающей праздник в базар.
Через два дня стало ясно: никто не приедет. Абсолютно никто! Предложение «скинуться» было воспринято как оскорбление лютой силы. Их обзывали крохоборами, рвачами, мещанами. Им намекали, что они возомнили о себе слишком много, купив непонятно на какие деньги дом. Им высказали все, что копилось, видимо, годами: и про Анину «заносчивость», и про «слабохарактерность» Максима, и про то, что «гостеприимство должно быть от души, а не за деньги».
Когда звонки стихли, в доме воцарилось молчание. Не праздничное, а тяжелое, гнетущее, полное невысказанных обид и сомнений.
— Может, и правда зря? — в сотый раз спросил Максим, глядя в окно на темный двор. — Залезли бы в долги… Всего на один раз. Зато мир в семье. А теперь… Теперь мы изгои.
— Какой мир, Макс? — Анна стояла у раковины, бесцельно протирая уже сухую тарелку. — Мир, где мы — обслуживающий персонал? Где наши дети в новогоднюю ночь валятся от усталости и шума, а мы не имеем права сесть за стол на пять минут? Это не мир, а театр. И мы в нем играли бесплатно, а теперь потребовали скромную плату за вход. И оказалось, что наше гостеприимство ничего не стоит. Оно нужно только пока бесплатное.
Они встретили Новый год вчетвером. Накрыли маленький столик в кухне. Сделали детям любимые наггетсы и картошку фри. Сами ели салат оливье, но не ведерками, а красивой порционной пиалой. Пили шампанское, смотрели «Иронию судьбы». В полночь вышли на крыльцо, запустили несколько скромных салютов для Светы и Пети. Было тихо. Спокойно. И… пусто. Призраки прошлых шумных праздников витали в комнатах, и их отсутствие было почти физически ощутимо.
Максим ходил, как приговоренный. Он проверял телефон каждые пять минут. Ни звонков, ни сообщений с поздравлениями. Молчание было оглушительным. Он, человек, для которого семья, пусть и неидеальная, была опорой, чувствовал, как эта опора рушится.
— Они все… они все нас бросили, — сказал он как-то утром, глядя на пустой чат. — Из-за каких-то трех тысяч. Мы для них дешевле трех тысяч.
Аня злилась. Злость была ее щитом от боли. Она вспоминала лица, жующие ее осетрину, требовательные глаза, полные пустые бутылки утром первого января. Вспоминала, как тетя Валя говорила в прошлом году, намекая на дорогой сыр: «Ой, Анечка, видно, что денег не жалеете!». Вспоминала, как сестра Катя, уезжая, сунула ей в руки полкило мандаринок в пакете: «Это тебе, родная, витаминки!». А ее мужчины умяли полкило красной икры.
— Они не из-за трех тысяч, — шипела она, выбивая пыль из ковра с такой яростью, будто выбивала из него всю эту родню. — Они из-за того, что мы посмели установить правила. Посмели сказать, что наше время, наши силы и наши деньги не общее достояние. Их возмутила не сумма, Макс. Их возмутила наша наглость — потребовать чего-то взамен.
Прошла неделя. Тишина. Дети, сначала растерянные без шумной толпы кузенов, освоились. Они играли в новые игры, читали, катались с отцом на горке. В доме был порядок. Аня впервые за три года не чувствовала себя выжатой как лимон после праздников.
В феврале пришла СМС от матери Максима: «С 23 февраля, сынок. Здоровья». Холодно, сухо, без приглашений, без вопросов. Максим весь вечер просидел у телевизора, не видя и не слыша фильма.
А потом случилось неожиданное. Позвонила Людмила, жена дяди Коли, та самая молчаливая женщина, которая всегда сидела в уголке.
— Аня, здравствуйте, — тихий, неуверенный голос. — Я… я вам не в общем чате хотела сказать. Я вам хочу передать деньги. Те самые.
— Людмила Викторовна, что вы? Все же уже прошло…
— Нет, — женщина говорила быстро, как будто боялась, что ее прервут. — Я… я давно хотела сказать. Мне всегда было неловко. Мы приезжали, ели, пили. Я видела, как вы пашете. Николай мой — он человек старых взглядов, он бы никогда… Но я считаю, вы правильно сделали. Я не могу много, но с нас троих… Я могу вам перевести? Только не говори никому.
Анна остолбенела. Потом, запинаясь, сказала:
— Спасибо, но теперь уже не надо. Все решилось иначе.
— Я понимаю, — вздохнула та. — Просто… вы молодцы. Держитесь.
Этот звонок что-то сдвинул внутри. Оказалось, не все считали их исчадиями ада. Просто голоса тихих тонули в хоре возмущенных.
Еще через неделю приехали родители Анны. Привезли картошки и банку домашних солений. Мама, Ольга Петровна, плакала:
— Прости нас, дочка. Мы испугались. Испугались ссоры, осуждения… Мы же видели, как тебе тяжело, но промолчали. Мы тебя предали.
Отец, Иван Степанович, мрачно глядел в пол:
— Твоя мать права. Надо было тебя поддержать, а не читать нотации. Эти… твои родственники мужа — они просто халявщики. Но и наши тоже не сахар. Коля тот еще скряга. Прости стариков.
Анна обняла их. Впервые за месяц она почувствовала что-то теплое. Не все мосты были сожжены.
Конфликт не разрешился махом. Брат Максима, Сергей, и его жена Марина продолжали демонстративно ставить в соцсетях фотографии с веселых посиделок у «других, нежадных родственников». Сестра Катя писала пассивно-агрессивные посты про «настоящую семейную любовь, которая не измеряется в рублях». Тетя Валя, кажется, вообще вычеркнула их из жизни.
Но в доме Анны и Максима началась новая жизнь. Они купили на сэкономленные деньги проектор и устроили детям кинотеатр на стене. Сходили в аквапарк.
Максим, перестав переживать, неожиданно получил повышение на работе.
Однажды вечером, глядя, как дети мирно строят крепость из конструктора, Максим сказал:
— Знаешь, а мне кажется, мы все правильно сделали. Да, сначала я расстраивался, но теперь вижу, что наш поступок показал истинную суть нашей семьи. Теперь понятно, на кого можно рассчитывать, а кто нами пользовался. Даже дышится легче.
— И свободнее, — добавила Анна, прижимаясь к нему.