«Помирись с бывшей жёнушкой. У неё там нехилое наследство,» — сказала моя мать, разливая по чашкам крепкий, почти чёрный чай. Она произнесла это так же буднично, как если бы попросила купить хлеба. Слова повисли в застойном воздухе её кухни, пропитанном запахами старой мебели, лекарств и вечной влажной пыли.
Я, Семён, он же Сем, он же Сэм для тех, с кем пытался строить жизнь после отъезда, молча смотрел на кружащиеся в чашке чаинки. Год не был здесь, в этом городе, в этой квартире на краю географии и жизни. Приехал потому, что мать позвонила, сказала, что плохо. А «плохо» у неё всегда означало не столько физическое состояние, сколько состояние духа, требующее срочного моего присутствия для выслушивания приговоров. «Нехилое наследство» прозвучало как новый, доселе неизвестный пункт обвинения в длинном списке моих жизненных провалов.
«Мама, мы с Катей развелись пять лет назад. Юридически, морально, физически. Все мосты сожжены, пепел развеян по всем ветрам. Наследство к кому? К её дяде-олигарху? Так он, кажется, в Лондоне и жив-здоров.»
«Умер,» отрезала мать, отхлебывая чай с таким видом, будто сообщила о просрочке йогурта в холодильнике. «Неделю назад. Инсульт. А у неё, у Кати, ни родителей, ни братьев-сестёр. Она единственная наследница. Дом там, за границей, счета…» Мать махнула рукой, обозначая безбрежные финансовые дали, в которых ей, прожившей всю жизнь на скромную зарплату бухгалтера, легко было заблудиться. «А ты её первый муж. Была между вами любовь, была. Ты мог бы быть рядом. Поддержать. А там видно будет.»
«Была,» — согласился я, и горький привкус во рту был не от чая. — «Потом была ненависть. Потом — тишина. Мы не общаемся. Она меня ненавидит. И имеет на то основания.»
«Основания с деньгами меняются,» философски заметила мать. «Съезди. Просто поздрави с наследством. Соболезнования передай. Цветы. Она девушка чувствительная.»
«Чувствительная?» — я не сдержал короткого, хриплого смеха. — «Она последний раз швырнула в меня стеклянной вазой. Чуть в глаз не попала. Чувствительная.»
«Ты её довёл,» парировала мать, как заведённая. И мы погрузились в привычное, отработанное за двадцать лет брака и пять лет после него болото взаимных упрёков. Я — инфантил, мечтатель, неспособный на поступок. Она — истеричка, мегера, не оценившая моих «творческих порывов». Мать была на её стороне всегда. Катя звонила ей после развода, привозила лекарства, пока я пытался собрать осколки себя в Москве. Они стали странными союзницами, двумя женщинами, разочарованными одним мужчиной.
И вот теперь — наследство. Абстрактное, огромное, пахнущее не английским туманом, а чем-то тёплым, южным, если верить обрывочным воспоминаниям Кати о дяде-«аферисте», как она его называла.
Я уехал от матери с тяжёлой головой и этой абсурдной мыслью, пустившей корни, как сорняк. Денег у меня не было. Вернее, они были, но ровно на съём комнаты в подмосковной хрущёвке, на еду и на дешёвое пиво по пятницам. Работа копирайтера в рекламном агенстве не то чтобы горела, но тлела, угрожая погаснуть в любой момент. Понятие «нехилое наследство» било по мозгам, как молотком. Не из жадности. Нет. Скорее, из острой, животной зависти к самой возможности такой неожиданности. Такого спасения. Такого билета в другую жизнь, который Катя, ненавидящая меня, просто *получила*.
Я продержался три дня. Три дня видел во сне дом — не английский коттедж, а какой-то белый, средиземноморский, с синими ставнями, хотя откуда мне знать, какой он. Три дня ходил и чувствовал себя последним подлецом. А на четвёртый нашёл её профиль в соцсети. Она не заблокировала меня. Возможно, сочла недостойным даже этого жеста.
Катя. Почти не изменилась. Те же светлые, прямые волосы, собранные в небрежный пучок. Только взгляд стал твёрже, спокойнее. На фото она была в саду, с собакой. Улыбалась не в камеру, а куда-то в сторону. Выглядела… умиротворённой. Такой я её не видел никогда. В наших отношениях был накал, страсть, драма, битая посуда, бурные примирения, но никогда — вот это тихое, солнечное спокойствие. От этого стало ещё горше.
Я писал сообщение пять раз. Стирал. Начинал снова. «Привет. Узнал о твоём дяде. Соболезную.» — Сухо и фальшиво. «Кать, здравствуй. Мама сказала…» — Сразу выставлял себя мальчиком на побегушках. В итоге отправил просто: «Катя, привет. Можно поговорить?»
Ответ пришёл через шесть часов. Ровно в полночь.
«О чём, Семён?»
Холодно. Без точек, без запятых. Просто три слова, которые обожгли, как удар током. Я помнил её интонации. Так она говорила, когда была на пределе, когда гнев уже выгорел, оставив пепелище равнодушия.
«Хотел выразить соболезнования. И… увидеть тебя. Если возможно.»
Ещё более долгая пауза.
«Зачем?»
«Не знаю. Просто поговорить. По-человечески.»
«Человеческое между нами закончилось давно. Но если тебе так нужно — завтра, в четыре, в «Кофе Хаусе» на Арбате. У меня там дела.»
Она назначила место наших первых свиданий. Тот самый «Кофе Хаус», крошечный, душный, где пахло дешёвой арабикой и надеждой. Где мы сидели, держась за руки, и строили планы, которым не суждено было сбыться. Это был либо намёк, либо пытка. Скорее, второе.
Я пришёл за полчаса. Кафе изменилось, стало стильным, дорогим. Но столик у окна, тот самый, был свободен. Я сел и ждал, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
Она вошла ровно в четыре. Не искала глазами, сразу направилась ко мне. Шла легко, уверенно. На ней было простое бежевое пальто, дорогие ботинки без намёка на вычурность. Она была красивой всегда, но теперь её красота была отточенной, холодной, как лезвие. Села, сняла перчатки.
«Ну? Говори.»
«Привет, Кать.»
«Привет. Ты выглядишь… неважно.»
«Спасибо,» — я усмехнулся. — «Ты — прекрасно.»
Она кивнула, приняв комплимент как данность. Официант взял заказ. Она — эспрессо. Я — двойной американо. Пока он готовил, мы молча смотрели в окно. Пять лет молчания — и вот этот стол, эта невыносимая близость.
«Мама, видимо, рассказала тебе про дядю Мишу,» — начала она первой, когда официант ушёл.
«Да. Я… правда соболезную. Ты с ним была близка в последние годы?»
«Переписывались. Он был одиноким скрягой с больным сердцем и внезапными приступами сентиментальности. Да, он оставил мне всё. Виллу в Италии, под Флоренцией. И деньги. Очень много денег. Довольно иронично, учитывая, что последние годы я водила экскурсии по ВДНХ и едва сводила концы с концами, пока он копил свои миллионы.»
Она говорила об этом спокойно, аналитически. Без тени восторга.
«И что будешь делать?»
«Продам. Всё. Возьму деньги и уеду. Куда — не знаю. Может, назад, в Италию, но в другое место. Может, вообще в Азию. Хочу исчезнуть.»
Слово «исчезнуть» резануло по живому. Она хотела стереть не только наше прошлое, но и всё, что было вокруг.
«А работа? Друзья?»
«Что друзья? — Она посмотрела на меня прямо. — После развода круг общения волшебным образом разделился. Кто-то остался со мной, кто-то — с тобой. Большинство просто растворилось. Работа… была способом выжить. Не более.»
Наступила пауза.
«Кать, я… — я запутался в словах. Мысли матери о наследстве вертелись в голове мерзким клубком. — Я не знаю, зачем позвал тебя. Наверное, просто хотел увидеть. Убедиться, что ты в порядке.»
«Убедился?»
«Да. Ты более чем в порядке.»
Она отхлебнула кофе, потом положила чашку на блюдце с тихим, точным звоном.
«Знаешь, Семён, что самое обидное? Что ты пришёл именно сейчас. Через неделю после того, как моя жизнь перевернулась. Не пять лет назад, когда я ночами рыдала в подушку и ждала звонка. Не три года назад, когда лежала в больнице с воспалением лёгких и думала, как было бы хорошо, если бы кто-то принёс хоть апельсинов. А сейчас. Когда я наконец-то выплыла сама. Когда мне уже никто не нужен.»
Это было сказано без злобы. С констатацией. И от этого было в тысячу раз больнее.
«Я звонил. Ты не брала трубку. Потом сменила номер.»
«Потому что твои звонки были не о том, как мне помочь. А о том, как тебе плохо без меня. О твоих угрызениях совести, которые ты пытался лечить моим прощением. Но я не хотела быть твоим лекарством. Я устала быть твоим лекарством, Семён. Ты искал во мне то мать, то психотерапевта, то благотворительный фонд для своего разбитого ego. Мужем ты был только в короткие перерывы между этими ролями.»
Она высказала это так чётко, так ясно, будто репетировала перед зеркалом. И, возможно, репетировала — в своих мыслях все эти годы.
«Я знаю,» — тихо сказал я. — «Я всё знаю. И я не прошу прощения. Оно ничего не изменит.»
«Точно не изменит.»
Мы снова замолчали. Я понимал, что любое слово о наследстве, о «примирении», о будущем будет сейчас подобно осквернению. Она была как хрустальная ваза — безупречная, холодная и невероятно хрупкая под этой броней. Одно неловкое движение — и рассыплется, порезав меня в кровь осколками.
«Что будешь делать ты?» — неожиданно спросила она.
«Я? Продолжать. Писать свои тексты про „уникальный опыт“ и „неповторимый стиль“. Пить дешёвое пиво. Слушать нотации матери.»
«Брось пить это пиво, Семён. Оно отвратительное. И перестань винить мать. Она просто хочет, чтобы ты был сыт и одет. Её методы ужасны, но мотивы… обычны.»
Она заплатила за свой кофе, встала.
«Спасибо, что пришёл. И что соболезновал. Это… по-человечески.»
«Катя, подожди.»
Она остановилась, не оборачиваясь.
«Я рад за тебя. Искренне. Хорошо, что у тебя теперь есть этот шанс. Используй его. Будь счастлива. В какой бы точке мира ты ни была.»
Она обернулась. В её глазах, впервые за весь разговор, мелькнуло что-то неуловимое. Не тепло. Скорее, удивление. Что-то вроде: «Надо же, и этому научился».
«Прощай, Семён.»
И она ушла. Легко, не оглядываясь, растворившись в вечерней толпе на Арбате. Я сидел ещё долго, допивая остывший американо, горький, как полынь.
Я не помирился с бывшей жёнушкой. Не получил ни копейки из её нехилого наследства. Но в тот вечер, вернувшись в свою каморку, я сделал две вещи. Вылил в раковину две нераспакованные банки дешёвого пива. И сел писать. Не рекламный текст, а рассказ. О мужчине, который встретил свою бывшую любовь в кафе спустя годы и понял, что единственное, что он может ей дать — это свободу. И своё молчаливое, не нужное ей благословение в дорогу.
Рассказ получился плохим, скомканным, слишком личным. Я его не отправил ни в один журнал. Но писать его было больно и очищающе, как вскрывать старый, гноящийся нарыв.
Через месяц мать позвонила снова.
«Ну что? Как встреча?»
«Бесполезно, мама. Она уезжает.»
«И тебя не позвала? Не предложила помочь?»
«Нет. И не должна была.»
«Дурак. Всегда был дураком. Сердце врозь, а ты со своими принципами.»
«Да, мама. С принципами.»
Я положил трубку и вышел на балкон. Был холодный, ясный вечер. Где-то над Атлантикой, а может, уже над Средиземным морем, летел самолёт. В нём, возможно, сидела она. Смотрела в иллюминатор на тёмную воду и облака, освещённые луной. И не думала обо мне. И это было правильно. Это было единственной справедливостью в нашей истории.
А я остался здесь. С пустыми руками, но с какой-то новой, странной тяжестью внутри. Не с завистью. С пониманием. Иногда, чтобы начать что-то новое, нужно не получить наследство, а окончательно потерять то, что ты надеялся вернуть. Иногда спасение — не в чьём-то богатстве, а в собственной бедности, которая наконец заставляет тебя посмотреть в лицо фактам. И факты были суровы и чисты, как горный воздух. Я был тем, кем был. И моё «нехилое наследство» состояло из ошибок, разбитых ваз, несказанных вовремя слов и тихого, одинокого вечера, когда я впервые за долгие годы не хотел пить.
И, как ни странно, этого пока что хватало.