— Ты что натворила?! Кому продала?! — Олег влетел в кухню так, будто его катапульта через порог запустила.
— Доброе утро, сын мой. Чай хочешь? — Нина Степановна не повернула головы. Резала огурцы, и каждый кусочек ложился на доску ровно, один к одному.
— Не уходи от темы! Юрист позвонил. Твоей доли больше нет!
— Огурец?
Нина знала, что этот момент придёт. Готовилась три месяца — тихо, по одной бумажке, пока Олег мотался в командировках и не удосужился взглянуть даже краем глаза на документы. Семейная пекарня «Степановская» — папины стены, папины печи. Но половина была её. Всегда была.
— Мама. Зачем?
— Затем, Олеженька, — она наконец подняла голову, — что полтора года я приходила на собрания, а ты мне слова не давал. Когда я про ассортимент заводила — ты: не лезь, мама, это серьёзный бизнес. Про расходы — не понимаешь, мол. Восемь раз, Олеженька. Восемь раз я поднимала руку.
— Но это же папина пекарня!
— Папы давно нет. А пекарня была и моя. И деньги вложила. Свои деньги. Которые копила, пока ты ещё в школу ходил.
Пальцы Олега постукивали по столешнице — быстро, нервно, как отсчёт таймера.
— Сколько? — процедил он.
— Девять миллионов.
— Что?!
— Девять миллионов, — повторила Нина, складывая огурцы в тарелку, как будто цену на хлеб озвучивала. — Покупатель нашёлся быстро, между прочим. Хорошая цена.
— Кто покупатель?!
— Не твоё дело.
Олег встал. Стул отъехал с грохотом. Он прошёл к холодильнику, открыл дверцу, закрыл. Просто стоял секунд десять, уставившись внутрь, будто там была инструкция, как теперь быть.
— Светка! — крикнул наверх. — Иди сюда!
Светлана появилась через минуту — босиком, волосы кое-как собраны, лицо ещё сонное.
— Чего случилось?
— Мама продала свою долю.
Светлана посмотрела на Нину. Потом на Олега. Снова на Нину — изучающе, долго.
— И сколько?
— Девять миллионов, — тихо сказала она сама, будто прогоняя число через себя. И во взгляде промелькнуло такое, что Олег не уловил.
— Светка!
— Что, Оля? Она имела право. Это же её доля была.
— Семья же!
— Семья, — повторила Нина, и слово упало между ними отчётливо и тяжело, как камень в колодец. — Семья — это когда тебя слышат. А не когда тебе выдают пакет с хлебом и говорят: иди домой, бабушка.
— Когда это было?!
— Последний раз — в марте. Твоя новая кассирша. Она меня не узнала. Спросила, есть ли у меня карта скидок. Представляешь? Тридцать лет этой пекарне, а меня — как приезжую.
Олег медленно опустился обратно на стул. Протёр лицо ладонями. Светлана присела рядом — тихо, без лишних слов.
— И что теперь? — спросил он.
— А теперь, голубчик, — Нина взяла свою чашку, всё ещё горячую, — деньги на твоём счёте. Семь миллионов.
— Семь? А где два?
— Потратила.
— На что?!
— На путешествие. В Турцию. Одна. Без тебя и без твоих указаний, которые я больше слушать не собираюсь.
Светлана едва удержала усмешку. Олег смотрел на маму так, будто впервые видел — по-настоящему видел, как она стоит перед ним: не просто мама, которая печёт пироги и звонит по праздникам, а человек, который тихо, без шума и без единого скандала, сделал то, что другой бы не посмел.
— Мама…
— Да, сын. Твоя мама не та, что просит. Просто берёт своё. Без разрешения, зато честно.
Она допила чай, поставила чашку в раковину и вышла гулять. За окном высыпало солнце. Огурцы на доске лежали тихо — ровно, как и всегда.