Апрель 1991-го пах в Ленинграде мокрым асфальтом, талым снегом с примесью городской грязи и тревогой. Той особой, невысказанной тревогой, что висела в коридорах нашей Академии тыла и транспорта плотнее, чем запах махорки и старого сукна. Мы, слушатели, были людьми подчинения, порядка. И порядок этот звался КПСС.
С 1989 года здесь всё было ясно и привычно, как схема организации транспортного обеспечения армии. Мы, все как один коммунисты, платили взносы, ходили на партсобрания. На этих собраниях мы, сжав кулаки под столами, гневно осуждали происки империалистов, читали по бумажке о достижениях перестройки и старались не думать о том, что буханка хлеба за углом теперь стоила не три копейки, а три рубля, а на Невском уже вовсю орали о чем-то другое.
Город за стенами академии бурлил. «Долой статью 6 Конституции!», «Долой монополию КПСС!» — эти крики доносились с митингов на площади у Гостиного двора. А на стенах уже появлялись другие, шокирующие своей прямотой надписи: «Красное д......., руки прочь от нашего Ельцина!». Мэр Собчак, молодой, резкий, из телевизора говорил слова, которые еще вчера казались немыслимыми. А мы, в своих форменных кителях, шли строем и делали вид, что ничего не происходит. Наш мир — это устав, приказ, партбилет в кармане.
И вот в этой шаткой, душной тишине пришел тот самый приказ. Никаких объяснений. Просто: «Всем слушателям-членам КПСС немедленно прибыть в партком».
Мы шли по коридору молча, переглядываясь. Что-то случилось? Проверка? Чистка? Или, наоборот, какое-то важное партийное поручение?
В парткоме было тесно и тихо. Стоял наш Зам. начальника факультета по политической части, лицо у него было серое, каменное. Он не смотрел нам в глаза. На столе лежала аккуратная стопка маленьких книжечек в серых коленкоровых обложках. Наши партийные учетные карточки. Те самые, что хранились в сейфе, документ, который был важнее военного билета.
Нам начали вызывать пофамильно и, не глядя, вручать эти карточки. В руки. Просто так.
Первые секунды все молчали, тупо разглядывая знакомые корочки. Потом кто-то в первом ряду, капитан из Рязани, тихо спросил:
«Товарищ полковник, а что с ними делать? Куда их?»
Политрук отвел взгляд в сторону, в окно, где моросил противный питерский дождь. Казалось, он сам ищет ответ на этот вопрос на грязном небе.
«Получите. На руки. Храните», — выдавил он наконец. Пауза повисла густая, неловкая. Он добавил, уже почти шепотом, глядя куда-то в пол: «Ну… сами понимаете».
И всё. Больше ничего. Ни инструкций, ни разъяснений, ни даже обычного в таких случаях: «С партией — навеки!»
Мы вывалились из парткома, сжимая в карманах эти теплые от чужих рук книжечки. Они вдруг стали какими-то невесомыми, ненужными. Ощущение было жутковатое, щемящее, как перед самым прыжком с парашютом, когда уже не можешь остановиться. Нам, солдатам системы, только что молча вручили атрибут этой системы и дали понять, что система более не несет за него ответственности. «Запихните их в одно место», — висело невысказанное в воздухе. Храните. Как личную реликвию. Или как улику.
В тот вечер я не пошел на самоподготовку. Я сидел в общежитии и смотрел на эту серую карточку. В ней было всё: моя фамилия, дата вступления, отметки об уплате взносов. Вся моя партийная жизнь, уместившаяся на двух листках. А за окном кричал другой Ленинград, город Собчака и «Демократической России», город, который уже через несколько месяцев снова станет Санкт-Петербургом. И я понимал, что та карта мира, которую нам выдавали вместе с этими карточками, — та карта, где СССР был красным монолитом от Бреста до Владивостока, — безнадежно устарела. Она трещала по швам, и сквозь трещины дул холодный, неуютный ветер перемен.
А карточка лежала на столе. Просто кусочек картона. Теперь уже — никому не нужный. Страшно было от этой ненужности. От того, что тебя, твою веру, твою присягу, твою жизнь — просто тихо и без объяснений… сняли с довольствия.