Конверт из суда лежал на пассажирском сиденье. Я не открывала его сразу. Сидела в машине напротив нашего дома и смотрела на балкон третьего этажа. Там еще висела моя герань.
Телефон дрогнул. Сообщение от Сергея.
«Довольна? Отобрала все. Стерва.»
Я положила телефон. Взяла конверт. Бумага хрустнула. Строчки плыли перед глазами, но нужные слова я нашла быстро: «Иск удовлетворить… Признать право собственности на квартиру… и автомобиль…»
Не было радости. Была пустота. Такая густая и тяжелая, что ею можно было дышать. Я положила лист обратно, завела машину. Свой автомобиль. По решению суда — окончательно.
Все началось с бумажки. Чековой ленты, застрявшей в кармане его куртки. Я собирала вещи в стирку и вытащила ее. Не магазинный чек. Банковский. Перевод. Крупная сумма. На имя незнакомое — Екатерина Л.
Я положила эту полоску рядом с его тарелкой за ужином.
— Это что, Сергей?
Он взглянул — и лицо его стало чужим. Напряглось.
— Работа. Коллеге одолжил. Вернет.
— Коллеге Екатерине? — спросила я. Свой голос я не узнала.
— Да. У нее ипотека, проблемы. Я взял из общих…
— Из общих денег советуются вдвоем, — перебила я. — Мы не советовались.
Он отодвинул тарелку. Взгляд стал колючим.
— Не начинай, Марина. Верну все. С процентами.
— Меня проценты не интересуют. Меня интересует ложь. Кто она?
Так я узнала. О Кате. Молодой сотруднице из его отдела. Об их «важном проекте», который длился уже год.бра. Но пока еще не развалился.
Я держалась месяц. Глупо я надеялась где-то внутри. Мы даже поехали к его родителям на дачу, изображая семью. Его мать, Галина Петровна, за обедом сказала, глядя на меня поверх стакана с компотом:
— Мужику свобода нужна, Марина. Ты его очень свяжешь. И с деньгами — тиран. Он же кормилец.
Я промолчала. Посмотрела на Сергея. Он не вступился. Сидел, ковырял вилкой в тарелке. Надежда в тот день стала угасать.
Через две недели он заявил, что уезжает в командировку. На месяц. В город, где, как я позже узнала от его младшего брата, снимала квартиру та самая Катя.
— Подумай над нашими отношениями, пока меня не будет, — бросил он на прощание.
Я осталась одна. В квартире, за которую мы платили пополам. С долгами, которые тоже были пополам. И с тихой, холодной яростью, которая медленно превращалась в решение. Я не собиралась думать. Я собиралась действовать.
Я позвонила отцу. Мы не были близки, он человек немногословный, отставной военный.
— Пап, все кончено. Он ушел к другой. И, кажется, хочет оставить меня без всего.
Он помолчал.
— Документы. Собери все документы. На квартиру, на машину, банковские выписки. Приезжай.
Мы сидели на его кухне, разложив бумаги. Он не утешал. Он анализировал.
— Квартира в ипотеке, платили вместе. Машина на тебе, но он может говорить, что вкладывался. Нужен адвокат. Хороший.
Адвокат, Элеонора Борисовна, сухая женщина в очках, просмотрела наши бумаги.
— Шансы есть. Но нужны доказательства его измены и финансовых махинаций. Без этого — делиться будете поровну. И долги тоже.
Я начала собирать доказательства. пошагово, без истерик. Сохранила ту самую банковскую выписку. Нашла в старой куртке Сергея билеты в кино на двоих — датированные временем, когда у него были «сверхурочные». Сделала скриншоты из облака, к которому у меня оставался доступ. Там было все — и нежности, и обсуждение, «как быстрее развестись с истеричкой».
А потом он вернулся. Не один. С Катей. Они пришли в нашу квартиру, как хозяева.
— Марина, мы поговорили, — сказал Сергей. — Я подаю на разрыв брака. Катя ждет ребенка. Мы хотим начать все заново. Прошу отнестись с пониманием.
Катя стояла рядом, положила руку на еще незаметный живот. Смотрела на наши с Сергеем фотографии на стене.
— А квартира? Ипотека? — спросила я. Свой спокойный голос я слышала как будто со стороны.
— Квартиру продадим, — быстро ответил он. — Деньги пополам. Ты снимешь что-нибудь. Машина… мне для работы нужна машина. Я тебе половину ее стоимости выплачу. Справедливо же.
Справедливо. Это слово стало последней каплей. Он, изменивший, приведший в мой дом беременную любовницу, говорил о справедливости.
В тот же вечер я позвонила адвокату.
— Все. Я готова. Подаем иск. Не на раздел. На признание меня единственным добросовестным владельцем. На все.
Суд был долгим. Сергей и его адвокат кричали о «любви», о «новой жизни», о том, что я — «обиженная женщина, которая мстит». Они представляли Катю невинной жертвой, а меня — расчетливой стервой.
Мы с Элеонорой Борисовной говорили фактами. Выложили все — выписки о переводах, доказательства, что его «командировки» совпадали с отпусками Кати, переписку, где они обсуждали, как вынудить меня продать квартиру. Мы показали, что все платежи по ипотеке за последний год шли только с моего счета. Что машина была куплена на мою премию, и у меня было подтверждение от работодателя.
Но самый тяжелый удар для Сергея нанесли его родители. Его мать, Галина Петровна, которую я позвала в свидетели, встала и сказала, краснея:
— Да, сын просил меня сказать суду, что Марина была плохой женой. Но это неправда. Он сам мне хвастался, что нашел молодую. И про квартиру говорил — выгоним Марину, она ни на что не претендует. Я не могу врать.
Лицо Сергея в тот момент я не забуду никогда. Это было лицо преданного человека. Родной матерью.
Судья удалилась. Потом был вердикт.
Я все еще сидела в машине. Пора было двигаться. Я вышла, поднялась на третий этаж. В руке были новые ключи. Я открыла дверь.
В квартире пахло чужим — его одеколоном, ее духами. Но это выветрится. Я прошла по комнатам. Они успели вынести свои вещи, но остались следы — пустые полки, светлые пятна на обоях.
Я подошла к окну. Внизу стояла моя машина. Квартира и машина. Не просто вещи. Это были крепости, которые я отбила в долгой войне. Цена — восемь лет жизни. Но я стояла здесь. На своей территории.
Я написала отцу: «Все получилось. Спасибо».
Он ответил сразу: «Молодец. Теперь живи.»
Я выключила телефон. Распахнула балконную дверь. Ворвался вечерний воздух. Я вдохнула полной грудью. Потом обернулась, посмотрела на пустые, но свои стены.
Сначала, подумала я, нужно поменять все замки. Чтобы даже тени прошлого не могли войти без спроса. А потом… потом можно будет подумать просто о жизни. Не о войне.
Я закрыла балконную дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине громко и четко. Как последняя точка.