— Ну что, Витька, давай по одной, — Григорий потянулся за стаканом, но я перехватил его руку.
— Рано ещё. Людей полно.
Мы стояли в углу столовой районного Дома культуры, куда согнали всех после похорон. Николая Степановича, нашего бывшего директора совхоза, хоронила вся деревня. Я пришёл потому что надо — мужик был видный, уважаемый. Хотя лично мне он ничего особенного не сделал, просто работал у него когда-то.
— Слушай, а Васюрин приехал, видел? — Григорий кивнул в сторону входа.
Я проследил за его взглядом и похолодел. Андрей Васюрин. Двадцать лет его здесь не было, а теперь вот стоит — в дорогом чёрном пальто, седой, постаревший, но узнаваемый. Рядом жена — тоже вся такая городская, в мехах.
— Нервы у человека, — хмыкнул Григорий. — После всего явиться.
Я молчал, потому что у меня внутри всё сжалось. Васюрин был причиной того, что моя жизнь когда-то разлетелась вдребезги. Он увёл у меня Свету — мою невесту, с которой мы три года встречались. Увёл красиво, с размахом: цветы, рестораны, обещания золотых гор. Я тогда работал трактористом, получал копейки, а он уже в город перебрался, в областном центре какую-то должность получил.
Света ушла, не оглядываясь. "Ты хороший, Витя, но я не хочу всю жизнь в деревне прожить", — вот и всё объяснение. Через полгода они поженились, и я их больше не видел.
Правда, лет через пять до меня дошли слухи, что Васюрин её бросил. Говорили, завёл другую, молодую. Света вернулась к родителям, но я к тому времени уже был женат на Людмиле. Девять лет прожили вместе, родился сын Максимка. Потом она заболела — онкология, не успели спохватиться. Похоронил жену, остался один с пацаном на руках.
— Виктор Иванович, — услышал я чей-то голос сбоку.
Обернулся — Васюрин. Стоит, руку протягивает. Я машинально пожал её, чувствуя, как челюсти сводит.
— Здравствуй, Андрей.
— Можно с тобой поговорить? Минут пять, не больше.
— О чём разговаривать?
Он оглянулся по сторонам, понизил голос:
— Понимаю, что не вовремя, но... Пожалуйста. Это важно.
Григорий насмешливо хмыкнул и отошёл к столам. Я кивнул, и мы вышли на крыльцо. Мороз крепчал, снег скрипел под ногами.
— Слушаю, — сухо бросил я, закуривая.
Васюрин помялся, потёр переносицу. Было видно, что слова даются ему нелегко.
— Виктор, я приехал не только на похороны. Я специально выбрал этот день, потому что знал, что ты будешь здесь. Мне нужно... — он запнулся, — мне нужно попросить прощения.
Я затянулся, выпустил дым в морозный воздух.
— За что именно?
— За Свету. За то, как я тогда поступил. Это было подло. Я знал, что вы встречаетесь, но... захотелось доказать самому себе, что могу. Понимаешь? Тупое самолюбие.
— Проехали, — отмахнулся я. — Двадцать лет прошло.
— Не проехали, — он покачал головой. — Я потом жизнь свою угробил именно из-за этого. Стал считать, что мне всё можно. Менял жён как перчатки, думал, что умнее всех. А в итоге остался один. Дети не общаются, внуков не знаю.
Я смотрел на него и не понимал, чего он хочет. Жалости? Отпущения грехов?
— Зачем мне это рассказываешь?
— Потому что недавно инфаркт перенёс. Лежал в больнице, думал — всё, конец. И понял, что умирать с этим грузом не хочу. Ты один из тех людей, перед которыми мне стыдно. Очень стыдно.
Васюрин достал из кармана платок, промокнул глаза. Я стоял, не зная, что сказать. Часть меня хотела развернуться и уйти. Другая часть вдруг почувствовала странное облегчение.
— Ты Светку-то хоть видел потом? — спросил я.
— Видел. Года четыре назад, случайно в магазине встретились. Она... она мне тоже не простила. Сказала, что я сломал ей жизнь. Она так и не вышла замуж, детей нет. Работает где-то библиотекарем.
Мы помолчали.
— Знаешь, Андрей, — начал я медленно, подбирая слова, — когда Света ушла, я думал, что это конец. Пил месяц, ничего не соображал. Потом взял себя в руки. Встретил Люду, женился. Она была хорошей женщиной. Родила мне сына.
— Слышал, что она умерла. Соболезную.
— Да уж, — я сглотнул комок в горле. — Но знаешь, что я понял? Если бы не ты тогда, не было бы у меня Люды. И Максима не было бы. Моего парня, которому сейчас пятнадцать. Он умный, в городе учится, на пятёрки. Говорит, врачом хочет стать.
Васюрин молчал, смотрел в землю.
— Так что получается, — продолжил я, — что ты, сам того не зная, мне добро сделал. Хоть и не хотел.
— Это не оправдывает того, что я...
— Не оправдывает, — перебил я. — Но я не святой, чтобы прощать или не прощать. Ты пришёл, сказал. Считай, камень с души сбросил. А дальше сам разбирайся.
Он поднял на меня глаза, и я увидел в них такую тоску, что стало неловко.
— Ты хороший человек, Виктор.
— Не лучше других, — буркнул я. — И не хуже. Иди к жене, она там замёрзла, наверное.
Левченко кивнул, но не двинулся с места.
— Ещё одно. Светлана... она сейчас в областной больнице лежит. Операция была тяжёлая, одна. Я случайно узнал от знакомых. Может, навестишь? Она всегда тебя вспоминала хорошо.
— Мы двадцать лет не виделись.
— Именно поэтому. Она хороший человек, просто тогда глупая была. Как и я.
Он протянул мне визитку с телефоном и адресом больницы, развернулся и ушёл. Я остался стоять на крыльце, вертя в руках белый картонный прямоугольник.
Внутри меня что-то менялось. Я всегда думал, что Васюрин — враг, что он сломал мне жизнь. А оказалось, что жизнь вообще штука странная. Один человек уходит, другой приходит. Один закрывается, другой открывается. И винить кого-то в своих бедах — это как воду в решете носить. Бесполезно.
— Витька, ты чего там застыл? — высунулся Григорий. — Пошли, сейчас поминать будут.
— Иду, — я спрятал визитку в карман и зашёл следом.
За столом Васюрин сидел в дальнем углу, ни с кем не разговаривал. Я поймал его взгляд, кивнул. Он кивнул в ответ.
Через неделю я поехал в областную больницу. Нашёл нужное отделение, спросил у медсестры про Светлану Ковалёву.
— Третья палата, но она слабая ещё, долго не задерживайтесь, — предупредила та.
Я толкнул дверь. Света лежала у окна, бледная, похудевшая. Узнала не сразу, потом глаза расширились.
— Витя?
— Привет, — я присел на стул рядом с кроватью. — Как ты?
— Живу пока. А ты... откуда узнал?
— Васюрин сказал. Мы на похоронах встретились.
Она усмехнулась слабо:
— Вот уж не думала, что вы когда-нибудь заговорите.
— Я тоже не думал.
Мы помолчали. За окном шёл снег, большими пушистыми хлопьями. Света смотрела на него, и по её лицу скользнула тень грусти.
— Знаешь, Витя, я столько раз хотела тебе позвонить. Сказать, что была дурой. Но боялась, что ты пошлёшь.
— Наверное, послал бы, — признался я. — Раньше. А сейчас... не знаю. Жизнь длинная, всякое бывает.
— Ты счастлив был? — спросила она тихо.
— Был. С женой и сыном. Жена умерла, осталась память. Хорошая память.
Света кивнула, вытерла слезу.
— Я рада. Правда. Ты заслуживал счастья.
— Ты тоже, — я накрыл её ладонь своей. — И ещё заслуживаешь. Давай выздоравливай, а?
Она сжала мои пальцы, улыбнулась — впервые за весь разговор искренне.
— Постараюсь.
Я ушёл через полчаса, но через два дня приехал снова. Потом ещё раз. Когда Свету выписали, я забрал её из больницы, отвёз к её матери. Та встретила меня с удивлением, но без лишних вопросов.
Мы стали созваниваться. Сначала раз в неделю, потом чаще. Света рассказывала о своей работе, я — о сыне, о деревне, о том, как живу. Однажды она призналась:
— Знаешь, Витя, кажется, мы потеряли двадцать лет зря.
— Не зря, — возразил я. — Если бы всё было иначе, не было бы нас сегодняшних. А мне нравится, кто ты сейчас.
Через год мы поженились. Тихо, без пышности, расписались и отметили в узком кругу. Максим отнёсся спокойно, сказал: "Главное, чтобы тебе было хорошо, пап".
А Васюрин прислал открытку с поздравлением. Коротко написал: "Спасибо за урок". Больше я его не видел и не слышал о нём. Но иногда вспоминал тот разговор на крыльце, в день похорон.
Люди думают, что простить — это сложно. На самом деле сложнее всего — отпустить. Перестать жевать старые обиды, как жвачку, перестать считать себя жертвой. Я не знаю, простил ли я Васюрина. Но отпустил точно. И это оказалось важнее.