Она вырвала его так резко, что малыш поднял голову и заплакал. Не от боли, а от испуга — от этого внезапного рывка, от хриплого крика матери.
— Мама, больно! — всхлипнул Степа, пятилетний мальчик в синей куртке, которую я купил ему две недели назад.
— Молчи! — отрезала Ольга, моя бывшая жена.
Она прижала его к себе, будто спасая от огня. Ее глаза, узкие и яркие от гнева, сверлили меня сквозь открытую дверцу машины.
— Ты что с ним сделал? Куда ты его повез?
— В зоопарк, как и договаривались, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Я вышел из машины, но не сделал ни шага к ним. Знал — приближение будет расценено как угроза.
— Оль, успокойся. Ты же сама разрешила.
— Я разрешила на два часа! А прошло четыре! — ее голос взвизгнул.
Она оглядела Степу — его растрепанные волосы, мороженое, растекшееся пятном на куртке.
— Он весь грязный! И что это? Ты кормил его этой гадостью?
— Мама, это было вкусно, — прошептал Степа, затихая у нее на плече.
— Он мой сын, а не твой! — крикнула она, и эти слова повисли в воздухе холодными осколками. — Ты потерял на него право, когда ушел к той… твари. Не являйся больше. Не звони. Ты — никто.
Она развернулась и почти побежала к подъезду своего дома, высоко неся Степу, который беспомощно смотрел на меня через ее плечо. Его маленькая рука слабо помахала мне. Потом они скрылись за стеклянной дверью.
Я остался стоять у машины. В груди была пустота, которую нечем было заполнить. Только гул. И в этом гуле — эхо ее слов. «Ты — никто». По отношению к собственному сыну.
Спустя три дня после того вечера я сидел в конуре, которую снимал вместе с Катей. Однокомнатная квартира на окраине, окна во двор-колодец. Катя разогревала на плите суп. Молчала. Она научилась молчать, когда мне было плохо.
— Она его не отдаст, — сказал я в тишину. — Никогда. Она будет травить его против меня, пока он не забудет, как меня зовут.
Катя выключила конфорку. Повернулась.
— большой, нужно забрать.
— Как? У меня нет прав. Суд…
— Суд дал тебе право. Два часа в неделю. Она нарушает даже это. внушительный, нужно идти снова. Бороться.
— На что? — я махнул рукой, указывая на обшарпанные обои, на стол, заваленный бумагами. — У меня нет денег на адвокатов. Нет отдельной комнаты для ребенка. Суд это учтет. И оставит все как есть.
Катя подошла, села напротив. Взяла мои руки в свои.
— Тогда сделаем комнату. Найдем другую квартиру. Я возьму больше проектов. Ты устроишься на официальную работу. Мы соберем документы. Все чеки на Степу. Все. Каждый носок, каждую книжку. И пойдем.
В ее голосе не было пафоса. Была простая уверенность. Та самая, которой мне так не хватало. Я посмотрел на нее и впервые за долгие месяцы почувствовал не вину, а опору.
Мы начали на следующий же день. Нашли двухкомнатную квартиру подальше, но дешевле. Я ушел с полуофициальной подработки и устроился в мастерскую — меньше платили, но дали трудовую. Катя взяла три дополнительных проекта. Мы жили на макаронах и гречке, а все свободные деньги складывали в конверт с надписью «Степа». Покупали одежду по размеру, игрушки, книги. Фиксировали каждую копейку. Создавали доказательство — я отец, я участвую, я обеспечиваю.
Раз в неделю я звонил Оле. Аккуратно, как по протоколу.
— Здравствуй, Оль. Можно поговорить с сыном?
Ответ был всегда одинаковым.
— Он занят. Или спит. Или болеет. Перезвони в другой раз.
Я не спорил. Просто записывал дату и причину отказа. Еще один листок в нашу растущую папку.
Через два месяца я приехал в свой старый район. К дому родителей. Стучал в дверь долго. Открыла мама. Увидела меня — и глаза ее наполнились слезами.
— Сынок…
— Можно войти, мам?
Они сидели на кухне, за тем же столом, за которым когда-то завтракали я, Оля и маленький Степа. Теперь здесь жили они одни. Тихие, постаревшие.
— Как Степа? — спросил отец, не глядя на меня.
— Не знаю. Меня к нему не пускают.
Мама заплакала.
— Она сказала… если будем с тобой общаться, не позволит и нам видеться. Мы так боимся…
— Я понимаю, — сказал я. И это была правда. — Но я иду в суд. Чтобы установить нормальный график. Чтобы мог брать его на выходные. Мне нужна ваша помощь.
— Какая? — отец поднял на меня глаза.
— Если спросят в суде — скажите правду. Что вы живете здесь. Что готовы помогать с внуком. Что я хороший отец. Что хотите, чтобы мы общались.
Они переглянулись. Молчали долго.
— Она страшная, когда злится, — прошептала мама.
— Я знаю, — кивнул я. Но Степа, ваш внук. И мой сын. И он имеет право на отца.
Отец вздохнул и кивнул.
— Скажем.
Иск мы подали в понедельник. Ольга получила повестку и в тот же день обрушила на меня шквал звонков. Я не отвечал. Она писала моим родителям, угрожала. Писала Кате — грязные, унизительные сообщения. Катя просто сохраняла скриншоты. Добавляла в папку.
За день до суда ко мне подошел старший мастер, Владимир Иванович.
— Слышал, у тебя тяжбы с бывшей, — сказал он, не глядя на меня, поправляя тиски.
— Да, — коротко ответил я.
— У меня так же было, — он вытер руки о ветошь. — Только я сдался. Думал, так лучше будет. Теперь сын вырос. Чужанин. Не звонит. — Он посмотрел на меня. — Не сдавайся. Борись. За каждую минуту. Потом пожалеть будешь.
Он ушел. А я стоял и смотрел ему вслед. Эти простые слова от сурового, неразговорчивого человека значили для меня больше, чем любые адвокатские речи.
Зал суда был маленьким, казенным. Ольга пришла с адвокатом — молодой женщиной в строгом костюме. Сама она была одета как на праздник — платье, каблуки. Лицо — маска холодного презрения.
Судья, женщина лет пятидесяти, вела процесс сухо, без эмоций.
Адвокат Ольги говорила о моей «нестабильности», о «сомнительном сожительстве», о том, что ребенок «привязан к матери и дому». Говорила красиво, гладко.
Потом дали слово мне. Я не стал ничего приукрашивать. Положил на стол судьи нашу папку.
— Вот, — сказал я просто. — Здесь чеки на все, что я купил сыну за последний год. От носочков до энциклопедии. Здесь записи всех звонков, где мне отказывали в общении. Здесь скриншоты сообщений с угрозами в адрес моей нынешней partner и моих родителей. Я работаю официально. Снимаю квартиру с отдельной комнатой для ребенка. Готов обеспечить его всем необходимым. Я прошу не отнять сына у матери. Я прошу дать мне шанс быть отцом больше, чем на два часа в неделю под ее наблюдением.
Судья листала папку. Подняла глаза.
— Родители ответчика здесь?
Мои мама с папой вышли вперед. Они держались за руки. Мама дрожала.
— Вы подтверждаете, что ваш сын даёт результат участие в жизни ребенка?
— Подтверждаем, — сказал отец, и голос его не дрогнул. — Он всегда заботился о Степе. И сейчас заботится. Мы готовы помогать.
— А как складываются ваши отношения с невесткой?
Мама заплакала. Но сказала четко.
— Мы боимся ее. Она запрещает нам видеться с внуком, если мы общаемся с сыном. Но мы хотим, чтобы внук знал отца.
Судья что-то записала. Дала слово Ольге.
Она встала. Глаза горели.
— Он все врет! — ее голос сорвался на крик. — Он бросил нас! Оставил с долгами! Ушел к этой… женщине! А теперь хочет забрать сына! Он не имеет права!
— Я не хочу забирать, — тихо, но так, чтобы было слышно, сказал я. — Я хочу быть отцом. Это разные вещи.
Ольга хотела что-то крикнуть еще, но судья подняла руку.
— Достаточно. Удаляемся для вынесения решения.
Мы ждали в коридоре. Ольга стояла у окна, курила, не глядя ни на кого. Ее адвокат что-то говорила ей шепотом, но она лишь отмахивалась.
Родители сидели на лавочке рядом со мной. Мама все плакала.
— Все правильно сказали? — спрашивала она.
— Все правильно, мам, — успокаивал я ее.
Катя сидела но при этом, крепко держала мою руку. Молча.
Дверь открылась. Нас пригласили внутрь.
Решение судьи оглашала монотонно. Но каждое слово било в набат.
«Установить порядок общения отца с несовершеннолетним сыном… каждые вторые и четвертые выходные месяца с 10:00 субботы до 18:00 воскресенья… одну неделю во время зимних каникул… две недели летом… Обязать мать не чинить препятствий…»
Дальше я почти не слышал. В ушах звенело. Я видел, как белое, как мел, лицо Ольги. Как ее адвокат что-то быстро пишет.
Когда все закончилось, я вышел в коридор первым. Стоял, опершись о стену, и дышал. Глубоко, с трудом.
Ольга вышла следом. Прошла мимо, не глядя. На пороге она обернулась.
— Ты доволен? — прошипела она.
— Нет, — честно ответил я. — Я не рад, что нам понадобился суд. Но я рад, что теперь смогу быть отцом.
Она фыркнула и вышла.
В первую «мою» субботу я подъехал к ее дому ровно в десять. Выходить не стал. Ждал.
Она вывела Степу. Без эмоций. Открыла дверцу, помогла ему сесть в кресло. Пристегнула.
— Вернешь в шесть воскресенья, — сказала она плоским тоном.
— Верну, — кивнул я.
Она хлопнула дверцей и ушла, не оглянувшись.
Я взглянул в зеркало. Степа смотрел на меня большими глазами.
— Пап, а куда мы едем?
— Сначала к бабушке с дедушкой, — сказал я. — Они тебя очень ждут. Потом… куда захочешь. У нас целых два дня.
Я тронулся с места. В зеркале медленно уплывал знакомый подъезд, двор, качели. Впереди была дорога. Длинная, светлая от осеннего солнца.
Степа молчал минуту, потом спросил.
— А на два дня — это надолго?
— Это как раз хватает, — ответил я, и впервые за очень долгое время улыбка пришла сама собой. — Чтобы все успеть.