Свекровь выложила на стол список. Два листа А4, убористым почерком. «Меню на юбилей Павла Ивановича (70 лет)».
Холодец — три литра. Оливье — пять килограммов. Селёдка под шубой. Мясо по-французски. Пироги с капустой, с мясом, с яблоками. Торт «Наполеон». Гостей — двадцать семь человек.
— Зоя, я тут набросала, что нужно приготовить, — сказала Антонина Павловна тем особенным тоном, который у неё означал «это не обсуждается». — Юбилей через две недели. Успеешь.
Мне сорок девять лет. Работаю администратором в частной стоматологии, зарплата шестьдесят пять тысяч. С мужем Сергеем живём двадцать три года, дочка Алина выросла и уехала в Москву. Вроде бы всё нормально, всё как у людей.
Только вот уже двадцать три года я — бесплатный повар, официант и уборщица на всех семейных праздниках мужниной родни.
Началось с первого же Нового года после свадьбы. «Зоенька, ты же хозяйка, накрой на стол». Потом — дни рождения свёкра, свекрови, золовки, её мужа, их детей. Потом — крестины, выпускные, годовщины.
Каждый праздник — неделя готовки. Закупка продуктов — моя. Готовка — моя. Сервировка — моя. Уборка после гостей — тоже моя.
А Сергей? Сергей «помогает» — выносит мусор и открывает вино.
***
— Антонина Павловна, — я отодвинула список. — Это на сколько человек?
— На двадцать семь. Я же написала.
— И кто будет готовить?
— Ну как кто... Ты. Как всегда.
— А Лена? — я кивнула в сторону кухни, где золовка пила чай с печеньем. — Она же тоже невестка. Почему не она?
— Лена занята. У неё дети, работа.
— У меня тоже работа.
— Зоя, не начинай. Ты же знаешь, как у Лены со здоровьем. Ей нельзя долго стоять у плиты.
Лена, которой «нельзя долго стоять у плиты», прошлым летом отстояла шестичасовую очередь за автографом какого-то певца. На каблуках. Но это другое, конечно.
— Антонина Павловна, — я встала. — С чего бы мне готовить на всю твою родню?
Свекровь замерла с чашкой в руках.
— Что ты сказала?
— Я спросила: с чего бы мне готовить на двадцать семь человек? Это ваш юбилей, ваша родня. Почему я должна горбатиться неделю?
— Ты жена моего сына! Это твоя обязанность!
— Моя обязанность — заботиться о своей семье. О Сергее, об Алине. А не кормить толпу народа, половину которого я вижу раз в год.
Из кухни выглянула Лена. Глаза круглые, рот приоткрыт. Видимо, такого поворота никто не ожидал.
— Зоя, ты что, отказываешься? — голос свекрови стал ледяным.
— Да. Отказываюсь.
— Серёжа! — закричала Антонина Павловна. — Серёжа, иди сюда! Твоя жена совсем обнаглела!
***
Сергей появился через минуту. Вид у него был сонный — он дремал перед телевизором, как каждое воскресенье.
— Что случилось?
— Твоя жена отказывается готовить на папин юбилей!
— Зой, ты чего? — он повернулся ко мне. — Мы же всегда...
— Вот именно, Серёжа. Всегда. Двадцать три года. Каждый праздник. Я стою у плиты, пока вы все веселитесь. Хватит.
— Но это же папин юбилей! Семьдесят лет!
— И что? Закажите ресторан. Наймите кейтеринг. Почему я должна бесплатно работать на толпу?
— Какой ресторан! — всплеснула руками свекровь. — Это же бешеные деньги!
— А моё время — бесплатное?
— Ты же не работаешь в эти дни!
— Не работаю на основной работе. А готовка на двадцать семь человек — это не работа? Антонина Павловна, вы представляете, сколько времени занимает сделать три литра холодца? Два дня. Два полных дня: варить, разбирать, заливать, остужать. А пироги? А торт? Это минимум пять дней работы по шесть-восемь часов. Плюс закупка продуктов — ещё день. Плюс уборка после — ещё полдня.
— Ну и что? У тебя же отпуск!
— У меня отпуск для отдыха. Не для того, чтобы вкалывать на чужих родственников.
— Мы не чужие! Мы семья!
— Тогда давайте по-семейному: скидываемся на продукты и готовим вместе. Вы, Лена, я. Каждая по трети.
Лена побледнела.
— У меня дети...
— Твоим детям четырнадцать и семнадцать. Они сами себе макароны сварят.
— Зоя! — свекровь хлопнула ладонью по столу. — Ты забываешься!
— Нет, Антонина Павловна. Я как раз вспоминаю. Вспоминаю двадцать три года своей жизни, которые потратила на вашу семью. Вспоминаю, как на свой собственный день рождения я стояла у плиты, потому что «ну гости же приехали, надо покормить». Вспоминаю, как на Новый год я ложилась спать в четыре утра, а вставала в семь, чтобы приготовить завтрак для «оставшихся ночевать».
— Это нормально!
— Для вас — нормально. Для меня — больше нет.
***
Вечером Сергей зашёл в спальню. Сел на край кровати, потёр лицо руками.
— Зой, ну ты чего? Маму обидела, Ленку... Теперь скандал будет.
— Пусть будет.
— Ну нельзя же так! Всегда готовила, а тут вдруг...
— Вот именно — всегда. Двадцать три года. Ты хоть раз задумывался, сколько это времени? Если считать все праздники, дни рождения, поминки — месяца четыре в году я провожу на кухне. Четыре месяца! За двадцать три года — это почти восемь лет. Восемь лет моей жизни, Серёжа. На кухне. Для твоих родственников.
Он молчал.
— А знаешь, что самое обидное? Никто ни разу не сказал спасибо. Ни разу. «Вкусно, Зой» — это не спасибо. Это констатация факта. А вот «спасибо, что потратила неделю на готовку» — этого я не слышала никогда.
— Ну мы же знаем, что ты стараешься...
— Знаете и пользуетесь. Вот и вся история.
Сергей встал, походил по комнате.
— И что теперь?
— Теперь — я не готовлю. Хотите юбилей — организуйте сами. Ресторан, кейтеринг, сами у плиты — мне всё равно. Но без меня.
— Мама не согласится на ресторан. Дорого.
— Тогда пусть готовит сама. Ей семьдесят, но она здоровее меня.
— Зой, ну ты же понимаешь...
— Что я понимаю, Серёжа? Что твоя мама за двадцать три года ни разу не приготовила ничего для моих родителей? Что Лена на мой юбилей принесла торт из «Пятёрочки» и бутылку шампанского за триста рублей? Что ты сам не помнишь, когда последний раз мыл посуду после гостей?
— Я помогаю...
— Выносишь мусор. Один пакет. Это не помощь, Серёжа. Это видимость.
Он сел обратно. Тяжело вздохнул.
— И что мне делать?
— Поговори с матерью. Объясни, что времена изменились. Что я больше не прислуга. Что либо вы решаете проблему сами, либо празднуете без нас.
— Без нас?!
— Да. Я не приду на юбилей, где я — обслуживающий персонал. Приду туда, где я — гость.
***
Неделя была тяжёлой. Свекровь звонила каждый день, устраивала скандалы, плакала, угрожала. «Я всё расскажу Павлу Ивановичу, у него сердце больное, он этого не переживёт».
Я не сдавалась.
Лена прислала длинное сообщение в духе «мы же сёстры, как ты можешь так с мамой». Я ответила коротко: «Мы не сёстры. Мы золовки. И твоя мама — не моя мама».
Сергей метался между мной и родителями. Приходил домой замученный, молчал, вздыхал. Один раз попытался надавить: «Зой, ну ради меня...»
Я посмотрела ему в глаза.
— Серёжа, за двадцать три года я сделала «ради тебя» столько, что хватило бы на три жизни. Теперь — твоя очередь. Сделай ради меня: защити от своей семьи.
Он ушёл в другую комнату. Полночи не спал, я слышала, как он ворочается.
Утром сказал:
— Я поговорю с мамой. Попробую объяснить.
— Не «попробую». Объясни. Или я соберу вещи и уеду к Алине в Москву.
— Ты серьёзно?!
— Абсолютно. Мне пятьдесят скоро, Серёжа. Я не собираюсь остаток жизни провести у плиты, обслуживая людей, которые меня не уважают.
***
Разговор с Антониной Павловной состоялся в субботу. Я при нём не присутствовала — сидела дома, ждала. Сергей вернулся через три часа. Бледный, осунувшийся.
— Ну что?
— Мама в истерике. Говорит, что ты её унизила. Что теперь весь юбилей испорчен. Что папа расстроится.
— А по существу?
Он помолчал.
— Согласилась на кейтеринг.
— Вот и хорошо.
— Но сказала, что ты больше не член семьи. Что она тебя вычёркивает.
— Переживу.
— Зой!
— Серёжа, она «вычёркивает» меня из семьи, в которой я двадцать три года была бесплатной прислугой. Ты правда думаешь, что я расстроюсь?
Он сел, обхватил голову руками.
— Я не знаю, как теперь... Мама на меня орала. Говорит, я предатель. Что выбрал жену, а не родителей.
— А ты выбрал?
— Что?
— Выбрал жену?
Он поднял глаза. Долго смотрел на меня.
— Да. Выбрал.
Я подошла, села рядом, взяла его за руку.
— Тогда всё правильно. Семья — это мы с тобой. И Алина. А твои родители — это родственники. Важные, близкие, но не семья. Понимаешь разницу?
— Не уверен...
— Семья — это те, ради кого ты готов меняться. Я менялась ради тебя двадцать три года. Теперь твоя очередь.
***
Юбилей Павла Ивановича прошёл в начале мая. В ресторане — не в кейтеринге, как договаривались. Свекровь передумала: «Кейтеринг — это бездушно, а в ресторане хоть официанты нормальные».
Ресторан стоил двести тысяч. Скидывались все: Сергей, Лена с мужем, сами юбиляры из пенсии, какие-то дальние родственники. Моя доля — двадцать пять тысяч. Я заплатила без звука. Это честно.
На праздник я пришла в новом платье. Купила специально — за восемь тысяч, из тех денег, которые раньше уходили на продукты для готовки.
Сидела за столом, ела, пила шампанское, разговаривала с людьми. Не бегала на кухню проверить, как там курица. Не нарезала хлеб и не раскладывала салаты. Не мыла посуду и не собирала объедки.
Просто была гостем. Впервые за двадцать три года.
Свекровь со мной не разговаривала. Демонстративно отворачивалась, когда я подходила. Лена тоже держала дистанцию.
Мне было всё равно.
Под конец вечера Павел Иванович подошёл ко мне. Старик выглядел уставшим, но довольным.
— Зоя, спасибо, что пришла.
— С юбилеем, Павел Иванович.
— Знаешь, Тоня мне всё рассказала. Про ваш... конфликт.
— И что вы думаете?
Он помолчал. Потом сказал тихо:
— Думаю, что она была неправа. Все эти годы. Ты много для нас делала, а мы... привыкли. Прости, если можешь.
Я посмотрела на него. Старик. Семьдесят лет. Больное сердце. Единственный из всей этой семьи, кто нашёл в себе силы извиниться.
— Прощаю, Павел Иванович. С юбилеем вас.
***
Прошло полгода.
Отношения со свекровью так и не наладились. Она по-прежнему считает меня «предательницей» и «разрушительницей семьи». На дни рождения присылает открытки без подписи, на Новый год — SMS из двух слов: «С праздником».
Мне нормально.
Лена оттаяла. Позвонила в сентябре, извинилась. Сказала: «Зой, я тебя поняла. Мама и меня всю жизнь строила, просто я боялась огрызаться».
Теперь мы иногда созваниваемся. Не подруги, но и не враги.
Сергей изменился. Не сразу, не вдруг — постепенно. Стал чаще помогать по дому. Научился готовить несколько блюд. На прошлой неделе сам вызвался сделать ужин для гостей — наших с ним друзей, не его родственников.
Получилось неплохо. Пельмени из магазина и салат из пакета — но он старался. Это главное.
Алина, когда узнала про историю с юбилеем, сказала по телефону:
— Мам, наконец-то! Я двадцать лет ждала, когда ты взбунтуешься!
— Почему не сказала раньше?
— Говорила. Ты не слышала. Ты всегда отвечала: «Ну это же семья, доча».
— Теперь слышу.
— Вот и хорошо. Я тобой горжусь.
***
На прошлой неделе свекровь позвонила. Впервые за полгода — по голосу.
— Зоя, нам надо поговорить.
— Слушаю.
— Павлик снова в больнице. Сердце. Врачи говорят — операция нужна.
— Сочувствую. Чем могу помочь?
Пауза. Длинная.
— Деньги нужны. На операцию. Триста тысяч.
— Сколько собрали?
— Сто пятьдесят.
— Я дам пятьдесят. Больше не могу.
— Зоя...
— Это не обсуждается, Антонина Павловна. Пятьдесят — моя доля. Остальное — собирайте с тех, кто считает себя семьёй.
Она молчала. Потом сказала — тихо, непривычно:
— Спасибо.
— Пожалуйста. Павлу Ивановичу передавайте привет. Пусть выздоравливает.
Я положила трубку.
Сергей смотрел на меня вопросительно.
— Что?
— Ты же могла отказать.
— Могла. Но не стала.
— Почему?
Я подумала.
— Потому что помогать — это нормально. Ненормально — когда помощь воспринимают как обязанность. Я помогаю, потому что хочу. Не потому что должна.
— В чём разница?
— В свободе выбора, Серёжа. В том, что я сама решаю — когда, сколько, кому. А не мне указывают.
Он кивнул. Кажется, понял.
***
Вчера я варила борщ. Для нас с Сергеем, на двоих. Маленькую кастрюльку, на три дня.
Стояла у плиты, помешивала, смотрела, как свёкла окрашивает бульон в тёмно-красный. И думала: а ведь я люблю готовить. Всегда любила. Просто эта любовь за двадцать три года превратилась в каторгу.
Теперь — снова люблю. Потому что готовлю для себя. Для мужа. Для дочки, когда она приезжает.
А не для двадцати семи человек, которым всё равно, кто стоял у плиты.
Свобода — она в мелочах. В праве сказать «нет». В праве сказать «да» — но на своих условиях. В праве выбирать, на что тратить своё время.
Я это право отвоевала. Поздно — почти в пятьдесят. Но лучше поздно, чем никогда.
На холодильнике магнитом прикреплена записка. Алина прислала из Москвы, в подарок. Там написано: «Твоя жизнь — твои правила».
Простые слова. Но мне понадобилось двадцать три года, чтобы их понять.
Сергей вчера спросил:
— Зой, а на мой день рождения в марте что будем делать?
— Ресторан закажем. Или дома посидим, вдвоём.
— А родители? Мама обидится...
— Твоя мама может прийти в гости. С тортом и шампанским. Как гость. А не как ревизор, который проверяет, достаточно ли я наготовила.
Он усмехнулся.
— Она не придёт с тортом. Не умеет выбирать.
— Тогда пусть учится. Никогда не поздно.
Он засмеялся. Впервые за полгода — открыто, легко.
И я засмеялась тоже.
Потому что наконец-то могу смеяться. Не стоя у плиты в четыре утра. Не разбирая гору грязной посуды. Не считая, сколько порций салата осталось.
Просто — смеяться. Рядом с мужем. В своём доме. По своим правилам.
Это и есть свобода.
А вы когда-нибудь подсчитывали, сколько времени тратите на «семейные обязанности», которые сами себе придумали?
Вышел новый рассказ на канале Ирины Ладной. Приглашаю всех к чтению. Весьма показательно! Племянница не растерялась... Ведь мужчины намного старше женщин могут наседать еще как!