Нотариус зачитывала завещание, а я смотрела на Лёшку. Мой младший брат сидел напротив, рядом с женой Ириной, и они оба улыбались.
Улыбались, пока не прозвучала фраза: «Квартиру по адресу... завещаю в равных долях детям — Светлане Дмитриевне и Алексею Дмитриевичу».
Улыбки погасли.
— Как — в равных? — переспросила Ирина. — Там же было написано, что Лёше...
— Это старое завещание, — спокойно ответила нотариус. — Составлено новое, три месяца назад. Вот, пожалуйста, заверенная копия.
Мама умерла две недели назад. Инсульт, скорая, реанимация, пять дней без сознания — и всё. Ей было семьдесят три. Я до сих пор не могла поверить, что её больше нет.
А брат, судя по всему, переживал о другом.
***
Мне сорок семь лет. Работаю главным бухгалтером в строительной компании, зарплата восемьдесят тысяч — нормально для нашего города. Живу одна, есть своя однушка в спальном районе. Не замужем, детей нет. «Старая дева», как любила говорить Ирина, когда думала, что я не слышу.
Лёшка младше меня на пять лет. Женат, двое детей-подростков. Работает менеджером в какой-то торговой фирме, жена — в детском саду воспитателем. Живут в двушке, которую им купили родители пятнадцать лет назад.
Да, именно так. Родители купили Лёшке квартиру на свадьбу. А мне не купили — я тогда уже работала, сама копила на первый взнос. «Ты справишься, Светка, ты у нас сильная», — говорила мама. — «А Лёшенька — он другой, ему помогать надо».
Лёшеньке помогали всю жизнь. Деньгами, связями, временем. Когда у него рождались дети — мама переезжала к ним на месяц, сидела с младенцами. Когда я лежала в больнице с аппендицитом — мама позвонила один раз, на пять минут, «а то Максимку из садика забирать надо».
Я не обижалась. Привыкла. Просто знала своё место в семейной иерархии: я — старшая, сильная, которая справится сама. Лёшка — младший, любимый, которому всегда нужна поддержка.
И вот теперь мамы не стало. А квартира — её последняя квартира, трёшка на Ленина, — оказалась поделена поровну.
— Это какая-то ошибка, — сказал Лёшка, когда мы вышли от нотариуса. — Мама обещала мне эту квартиру. Она говорила...
— Она изменила завещание, — ответила я. — Три месяца назад.
— Но почему?!
Я пожала плечами. Знала почему, но не хотела говорить. Три месяца назад мама позвонила мне, плакала в трубку. Рассказала, что Ирина требует переписать квартиру на Лёшку сейчас, «пока вы живы, чтобы потом налоги не платить». Мама отказалась. Ирина устроила скандал, Лёшка поддержал жену. Они не разговаривали три недели.
Мама тогда сказала: «Светочка, я не хочу, чтобы они думали, что всё им достанется. Это несправедливо. Ты тоже моя дочь».
Я промолчала. Мама сама приняла решение. И теперь его последствия лежали на столе нотариуса.
— Светлана, — Ирина подошла ко мне вплотную. — Нам надо поговорить.
***
«Поговорить» они пригласили меня к себе домой. Чай, печенье, дети отправлены к бабушке — Ирининой маме. Официальная обстановка.
— Свет, ты же понимаешь, — начал Лёшка, — что нам эта квартира нужнее. У нас двое детей. Максим через год в институт, ему комната нужна отдельная. Настя растёт, ей тоже пространство надо. А ты одна живёшь.
— У меня своя квартира, — сказала я.
— Вот именно! У тебя есть жильё. А нам не хватает. Мы думали... — он переглянулся с женой. — Мы рассчитывали, что ты откажешься от своей доли. В нашу пользу.
Я посмотрела на него. На свою родную кровь. На человека, с которым мы выросли в одном доме, делили одну ванную, вместе ездили на дачу.
— Нет, — сказала я.
Лёшка моргнул.
— Что — нет?
— Я не откажусь от своей доли.
Пауза. Ирина дёрнулась на стуле, Лёшка открыл рот и закрыл.
— Свет, ты не поняла. Мы не просим продать. Мы просим отдать. По-родственному. Ты же одна, тебе не нужно...
— Мне нужно, Лёша.
— Зачем?! Ты там жить будешь?
— Может быть. А может, продам свою долю. Это моё право.
— Продашь?! — Ирина вскочила. — Чужим людям?! Да ты соображаешь, что говоришь?!
— Соображаю. Если вы хотите мою долю — выкупайте по рыночной цене. Половина трёшки на Ленина — это примерно три с половиной миллиона. Я проверила.
— Три с половиной миллиона?! — Лёшка побледнел. — Откуда у нас такие деньги?!
— Кредит возьмите. Ипотеку. Как я брала на свою квартиру. Десять лет выплачивала.
— Но ты же сестра! Родная сестра! Как ты можешь требовать деньги с родного брата?!
— А как ты можешь требовать от родной сестры отдать три с половиной миллиона бесплатно?
Лёшка замолчал. Ирина сверлила меня взглядом, в котором было столько ненависти, что хватило бы на пятерых.
— Мы рассчитывали, что ты не откажешь, — тихо сказал Лёшка. — Ты же всегда была... понимающая.
— Была, — согласилась я. — Тридцать лет была. А теперь — нет.
— Почему?!
Я встала, взяла сумку.
— Потому что «понимающая» — это не значит «бесплатная». У меня есть права. И я намерена их использовать.
***
Следующие две недели были адом.
Лёшка звонил каждый день. Сначала уговаривал, потом угрожал, потом снова уговаривал. Ирина подключила тяжёлую артиллерию — мою тётку Валю, мамину сестру.
— Светочка, — гудела тётя Валя в трубку, — ну как же так? Лёшенька — он же мужчина, глава семьи. Ему положено. А ты девочка, одинокая. Зачем тебе столько? Мама бы не одобрила...
— Мама изменила завещание, тётя Валя. Она одобрила.
— Это она с горя! Или Ирка её обидела чем-то, вот она и отомстила. А теперь ты страдай?
— Я не страдаю. Я получаю то, что мне завещано.
— Жадная ты, Светка. Вся в отца.
Я положила трубку.
Отец умер двенадцать лет назад. Был честным человеком, работал инженером, никогда не брал чужого и не давал своего просто так. «Дают — бери, бьют — беги», — говорил он. — «Но если дал слово — держи. А если тебе должны — требуй».
Может, я и правда в него.
***
На третьей неделе Лёшка предложил «компромисс».
— Давай оценим квартиру официально, — сказал он по телефону. — Пригласим оценщика. Если выйдет меньше, чем ты хочешь, — согласишься?
— Хорошо, — ответила я. — Только оценщика выбираю я. И плачу тоже я.
— Почему ты?!
— Потому что если платишь ты — оценщик напишет то, что тебе выгодно. Я не дура, Лёша.
— Ты мне не доверяешь?!
— После того как ты три недели пытался меня обмануть, уговорить и запугать? Нет. Не доверяю.
Он бросил трубку.
Я пригласила оценщика сама. Независимая компания, хорошие отзывы. Оценка вышла даже выше, чем я думала: четыре миллиона двести тысяч за всю квартиру. Моя доля — два миллиона сто.
Я отправила Лёшке официальное письмо с уведомлением. Предложение выкупить мою долю по оценочной стоимости. Срок ответа — тридцать дней.
— Ты что творишь?! — орал он по телефону. — Какое письмо?! Какие тридцать дней?! Мы же родственники!
— Родственники, которые не могут договориться мирно. Значит, будем по закону.
— Да я тебя в суд подам!
— Подавай. Только сначала узнай, какие у тебя шансы. Завещание оформлено по всем правилам. Нотариус подтвердит.
— Мама была не в себе! Её обманули!
— Кто обманул, Лёша? Я? Я её три месяца не видела. А вы с Ириной были рядом каждый день. И устроили ей такой скандал, что она плакала мне в трубку.
Молчание.
— Откуда ты знаешь про скандал?
— Мама рассказала. Три месяца назад. Когда Ирина требовала переписать квартиру «сейчас, пока вы живы».
— Это неправда!
— Это правда, Лёша. И мы оба это знаем.
Он снова бросил трубку.
***
Через две недели пришёл ответ на моё письмо. Официальный, через адвоката.
Лёшка и Ирина предлагали выкупить мою долю за миллион двести тысяч. Почти вдвое меньше оценки. «С учётом родственных отношений и тяжёлого материального положения семьи», как было написано в документе.
Я позвонила своему юристу — Марине, с которой работала уже пять лет по рабочим делам.
— Мариш, глянь документ. Что скажешь?
— Классика жанра, — хмыкнула она, пролистав бумаги. — Пытаются сбить цену. Ты можешь согласиться, можешь отказаться, можешь выставить свою долю на продажу посторонним.
— А если я выставлю — они обязаны будут выкупить?
— Нет. Но у них будет преимущественное право покупки. То есть сначала ты должна предложить им по той цене, по которой собираешься продавать. Если откажутся — продавай кому хочешь.
— А если они будут тянуть время?
— Закон даёт им месяц на ответ. Не ответили — считается отказ.
Я подумала.
— Мариш, составь мне официальное предложение. Два миллиона ровно. Это ниже оценки, но выше их смешного миллиона. Если соглашаются — хорошо. Если нет — выставляю на продажу.
— Сделаю. Но учти, Свет, если продашь посторонним — они тебе это не простят.
— Они мне и так не простят. Какая разница?
***
Ответ пришёл через три дня. Не официальный — Лёшка сам приехал ко мне домой.
Без звонка, без предупреждения. Просто позвонил в дверь вечером, когда я уже собиралась ложиться.
— Нам надо поговорить, — сказал он с порога.
— Говори.
— Можно войти?
— Нет.
Он стоял в подъезде, под тусклой лампочкой. Выглядел плохо: осунувшийся, небритый, под глазами тени.
— Свет, я понимаю, ты обижена. На меня, на Иру, на маму... Но это же квартира нашего детства! Мы там выросли! Как ты можешь её продать чужим людям?
— Я предлагаю вам выкупить. По нормальной цене.
— У нас нет двух миллионов!
— Возьми кредит.
— Нам не дадут! У Иры кредитная история плохая, она когда-то карту просрочила...
— Это ваши проблемы, Лёша. Не мои.
— Но это несправедливо!
— Несправедливо? — я усмехнулась. — Знаешь, что несправедливо? Что вам родители купили квартиру, а мне — нет. Что маме всю жизнь помогали вы, а я — приезжала раз в месяц, потому что работала в три смены. Что на похоронах ты даже не спросил, нужна ли мне помощь, — сразу начал про наследство.
— Это неправда!
— Это правда. Я помню каждое слово. «Свет, ты же понимаешь, квартира должна остаться в семье». Это была твоя первая фраза после похорон. Мама ещё в морге лежала.
Лёшка отвернулся.
— Я не так имел в виду...
— Ты имел в виду именно так. Ты всегда считал, что тебе все должны. Родители, я, жизнь в целом. А я — сильная Светка, которая справится сама. Но знаешь что? Сильная Светка устала справляться. Сильная Светка хочет свою долю. И она её получит.
— Ты нас ненавидишь?
— Нет, Лёша. Я вас не ненавижу. Я просто перестала вам помогать в ущерб себе. Это разные вещи.
Он постоял ещё минуту, потом развернулся и ушёл. Шаги гулко отдавались на лестнице.
Я закрыла дверь.
***
Через месяц я продала свою долю.
Не посторонним — Лёшка всё-таки нашёл деньги. Взял в долг у Ирининых родителей, добавил какие-то накопления, влез в рассрочку перед банком. Выплатил мне миллион восемьсот — меньше, чем я просила, но я согласилась. Устала воевать.
Сделку оформили у нотариуса, того же самого. Лёшка подписывал бумаги молча, не глядя на меня. Ирина вообще не пришла — «не могу её видеть», передала через мужа.
Когда всё закончилось, я вышла на улицу. Апрель, солнце, лужи блестят. Весна.
В сумке лежала банковская выписка: миллион восемьсот тысяч на счету. Мои деньги. Честно полученные, законно оформленные.
Телефон зазвонил — тётя Валя.
— Ну что, довольна? Брата ободрала, совесть чиста?
— Чиста, тётя Валя. Абсолютно чиста.
— Мать бы тебя прокляла!
— Мать разделила квартиру поровну. Это был её выбор. А мой выбор — получить свою часть. Всего доброго.
Я сбросила вызов и заблокировала номер.
***
Прошёл год.
С Лёшкой мы не общаемся. Он удалил меня из друзей во всех соцсетях, перестал звонить на дни рождения. Тётя Валя тоже молчит — обиделась «за племянника».
Ирина, говорят, рассказывает всем знакомым, какая я «жадная тварь». Пусть рассказывает. Мне всё равно.
На деньги с продажи я сделала ремонт в своей квартире. Наконец-то нормальный, капитальный. Поменяла окна, положила ламинат, купила новую мебель. Ещё часть вложила в акции — пассивный доход, небольшой, но стабильный.
Отложила немного на отпуск. Летом поеду на море — впервые за пять лет. Раньше всё деньги экономила, «вдруг Лёшке понадобится». Больше не экономлю.
Иногда думаю: может, надо было отдать? По-родственному, как они просили. Сохранить мир в семье, остаться «хорошей Светкой».
А потом вспоминаю мамин голос в трубке. Её слёзы, когда Ирина на неё орала. Вспоминаю тридцать лет молчания, когда мне было плохо, а им — хорошо. Тридцать лет «ты справишься, ты сильная».
И понимаю: я сделала правильно.
Потому что родственные отношения — это не когда один всегда даёт, а другой всегда берёт. Это когда поровну. По справедливости.
Мама это поняла в конце. Жаль, что поздно. Но лучше поздно, чем никогда.
А я поняла раньше. И теперь живу по своим правилам.
Никому ничего не должна. Ни брату, ни его жене, ни тёте Вале. Должна только себе — ту жизнь, которую заслуживаю.
На прошлой неделе встретила в магазине Лёшкину соседку, тётю Зину. Она меня узнала, подошла.
— Светочка, а я слышала, вы с братом разругались?
— Да, тёть Зина. Бывает.
— Жалко. Вы такие дружные были в детстве.
— В детстве — да. А потом выросли.
Она покачала головой, пошла дальше. Я смотрела ей вслед и думала: мы не были дружными. Никогда. Просто я делала вид, что всё нормально. А теперь перестала.
И это, оказывается, очень освобождает — перестать притворяться.
Квартира на Ленина теперь полностью принадлежит Лёшке. Пусть живёт, пусть радуется. Я ему не завидую.
У меня есть своя квартира, своя работа, своя жизнь. Небольшая, но моя. Честно заработанная, честно прожитая.
А на деньги с наследства я купила картину. Небольшую, в раме. На ней — море, чайки, солнце. Повесила в спальне, напротив кровати.
Каждое утро просыпаюсь и вижу: море, чайки, солнце.
И улыбаюсь.
Потому что наконец-то могу себе это позволить.
А вы бы отдали свою долю наследства родственникам, которые считают, что им «нужнее»?