В 1891 году император Александр III выложил за картину Ильи Репина тридцать пять тысяч рублей. Сумма по тем временам громадная, но государь не торговался.
Полотно изображало запорожских казаков, сочиняющих дерзкое послание турецкому султану, и было до того "живым", что хотелось самому сесть рядом и приписать к письму пару ласковых.
Император, разумеется, и не подозревал, что на полотне, посвящённом семнадцатому веку, позировали генералы, профессора, журналисты и оперные певцы его собственного столетия.
Генерал Драгомиров примерил казацкую шапку, маститый историк взял в руки перо, а столичный репортёр раздвоился между тремя персонажами так, что специалисты по сей день спорят, кого именно он изображает.
Но обо всём по порядку.
Письмо это, ради которого Репин не пожалел тринадцати лет жизни, само по себе было штукой замечательной. Если верить преданию, в 1676 году султан Мехмед IV прислал запорожцам грозный ультиматум с требованием покориться.
Казаки, народ горячий и на слово скорый, составили ответ. Приводить его дословно я не стану, ибо площадка Дзен мне этого не простит. Скажу лишь, что послание начиналось с перечисления титулов султана в таких выражениях, какие не всякий боцман употребит.
Подлинность письма историки оспаривают.
Список XVIII века нашёл в екатеринославских архивах этнограф Яков Новицкий. Он-то и передал находку молодому историку Дмитрию Яворницкому, а тот стал читать письмо вслух в любой подходящей компании. Особенно удачно получилось летом 1878 года в подмосковном Абрамцеве, имении Саввы Мамонтова.
Вечер был тёплый, гости собрались на террасе, и Яворницкий, поправив пенсне, начал читать. Уже на втором абзаце кто-то опрокинул стакан от хохота. К середине текста хохотали все. Среди слушателей оказался и Репин, которому текст, к слову, был знаком ещё с юности в Чугуеве, где его читали в подгулявших компаниях.
Но одно дело слышать письмо за рюмкой водки, и совсем другое, когда над ним хохочут образованнейшие люди столицы. Репин вдруг понял, что смех этот прекрасен, что он достоин кисти.
«Чертовский народ!» писал Репин потом Николаю Лескову. «Никто на всем свете не чувствовал так глубоко свободы, равенства и братства».
Идея полотна родилась мгновенно. Исполнение затянулось на тринадцать лет, с 1880-го по 1891-й. Два метра на три с половиной, десятки персонажей, и каждого надо было одеть, осветить, и найти для каждого живое лицо.
Репин ездил на юг, в бывшие запорожские земли, зарисовывал типажи, собирал реквизит. Он изучал групповые портреты Веласкеса, Рембрандта, Франса Халса, пытаясь понять, как старые мастера размещали в одном пространстве столько характеров. Но натуру в конечном счёте нашёл среди петербургских знакомых.
Историческим консультантом, поставщиком казацкого оружия, шапок, люлек, поясов и прочего реквизита стал, разумеется, Яворницкий.
Вот только позировать историк не рвался. Яворницкого в те годы выслали из Украины за «политическую неблагонадёжность» (он слишком горячо пропагандировал казацкую старину, что властям показалось подозрительным). Жил в Петербурге, перебивался лекциями и продажей книг.
Когда Репин попросил его сесть за стол в роли писаря, Яворницкий пришёл в мастерскую хмурый. Репин мялся, пробовал завести разговор, но всё без толку. Тогда художник достал из шкафа номер карикатурного журнала и сунул его натурщику под нос.
Яворницкий глянул, фыркнул, потом рассмеялся. Репин схватил кисть. Именно эту полуулыбку, лукавую и чуть ехидную, мы видим на лице писаря, склонившегося над знаменитым посланием.
Для Яворницкого картина стала делом коммерческим. В 1887 году он продал масляный этюд к «Запорожцам» Павлу Третьякову, а вырученные деньги пустил на издание третьего тома своей «Истории запорожского казачества».
А теперь познакомимся с человеком, чьё лицо на картине узнавал весь Петербург.
Михаил Иванович Драгомиров был личностью такого размаха, что в нём одном хватило бы материала на целую серию статей. Золотой медалист Академии Генерального штаба 1856 года, герой Русско-турецкой войны 1877-78 годов, автор «Учебника тактики», по которому училось не одно поколение русских офицеров.
В 1878 году он возглавил Академию, позже стал киевским генерал-губернатором. Солдат своих называл «святая серая скотинка», а на досуге писал литературно-критический разбор «Войны и мира», чем немало озадачивал коллег по Генеральному штабу. Предки его вышли из Галиции ещё в 1739 году, так что запорожская тема была ему, можно сказать, в крови.
Характер у Драгомирова был крутой, но с изрядной долей юмора. В петербургских салонах он то и дело становился героем анекдотов, причём многие из этих анекдотов сочинял сам.
В войну 1877 года Драгомиров руководил переправой через Дунай у Зимницы-Систова, операцией, которая вошла потом во все учебники.
Под турецким огнём, ночью, на понтонах, генерал перебросил войска на правый берег. Переправа прошла блестяще, Драгомиров получил все мыслимые награды, а в петербургских салонах окончательно утвердился в роли армейского острослова.
Рассказывали, например, что он забыл про именины Александра III, которые приходились на тридцатое августа. Спохватился генерал только третьего сентября.
- Третий день пьём здоровье вашего величества, - отстучал Драгомиров телеграмму. - Ещё не протрезвели. Поздравляем.
Государь, говорят, посмеялся. Мало кто мог позволить себе подобную дерзость.
К техническим новинкам Драгомиров относился со здоровым скептицизмом. Когда ему продемонстрировали пулемёт Максима, генерал крякнул, подёргал ус и заявил, что «излишняя быстрота стрельбы вовсе не нужна для того, чтобы расстреливать вдогонку человека, которого достаточно подстрелить один раз».
Время показало, что генерал ошибался, но фраза вышла красивая.
Репин написал портрет Драгомирова в 1889 году, а для «Запорожцев» поставил его в центр композиции, в роль атамана Ивана Серко.
Белоусый, хитроглазый, с усмешкой человека, который слышал на своём веку столько солдатских побасёнок, что его уже ничем не удивишь. Узнали Драгомирова сразу, и генерал нисколько не обижался. Он-то знал, что казацкие корни у него настоящие.
Родился Михаил Иванович близ Конотопа, там же и умер в 1905 году. Похоронили его в церкви, которую построил ещё его отец. Судьба описала ровный круг.
Но если Драгомиров позировал с удовольствием, то с другим натурщиком Репину пришлось повозиться.
Георгий Петрович Алексеев, обер-гофмейстер императорского двора, предводитель екатеринославского дворянства, действительный тайный советник и кавалер всех российских орденов, кроме Андрея Первозванного, позировать отказался наотрез.
- Не желаю становиться посмешищем для будущих поколений, - объявил он.
Тогда Яворницкий устроил заговор. Зная, что Алексеев страстный нумизмат, он пригласил его к себе на завтрак и принялся показывать коллекцию старинных монет. Разложил на столе екатерининские рубли, петровские ефимки, какую-то редкую полтину. Алексеев увлёкся, склонился над столом, повернулся спиной к свету.
А в углу комнаты тихо, как мышь, сидел Репин с альбомом и зарисовывал «трёхэтажный затылок» гостя. Добавлю от себя, что Алексеев был человеком крупной, представительной комплекции, и затылок его производил впечатление монументальное.
- Нужны века, чтоб создать такой затылок! - восхищался потом Репин.
Прошли годы. Алексеев пришёл в Третьяковскую галерею, остановился перед «Запорожцами», посмотрел и узнал свой собственный затылок. Старик побледнел, повернулся к Яворницкому (который, по счастливому совпадению, оказался рядом) и тихо попросил.
- У меня к вам единственная просьба: не говорите больше никому, что это мой затылок, а то засмеют старого дурака.
Яворницкий покаялся и подарил ему экземпляр своей книги «Запорожье в остатках старины» 1888 года издания. Помогло это мало, знакомые давно узнали характерную фигуру.
К слову, Алексеев имел на запорожскую тему собственные исторические права, о чём при жизни предпочитал не распространяться.
Его прабабка, Мария Даниловна Апостол, была потомком казацкого гетмана Даниила Апостола. Так что по крови он к запорожцам стоял ближе, чем большинство натурщиков, и затылок его, если угодно, был затылком потомственного казака.
Репин, когда ему об этом рассказали, только рассмеялся. Дедушка Алексеева, Дмитрий Илларионович, был доктором Оксфордского университета и двадцать два года просидел в предводителях екатеринославского дворянства. Внук пошёл тем же путём и дослужился до самых верхов.
На картине же он остался навеки безымянным толстяком, повёрнутым спиной к зрителю.
Ну а теперь, дорогой читатель, перейдём к самому запутанному. Речь пойдёт о Владимире Гиляровском и о гоголевских персонажах, которые каким-то образом забрели на полотно Репина.
Гиляровский, «король репортёров», и человек неукротимой энергии и пышных усов, для картины позировал. А вот кого именно он изображал, источники путают с завидным упорством.
Одни уверяют, что он стал Атаманом Серко (но мы уже знаем, что Серко писался с Драгомирова). Другие утверждают, что Гиляровский позировал для Тараса Бульбы вместе с Александром Рубцом, профессором Петербургской консерватории и знатоком украинских народных песен.
Кто-то указывает на толстого казака в белой папахе, но тут арифметика не сходится, ибо Гиляровскому в годы работы над картиной было около тридцати, и на толстяка он никак не тянул.
Я склонен думать, что путаница возникла из-за самого метода Репина. Художник работал по композитному принципу, заимствуя у одного натурщика глаза, у другого нос, у третьего разворот плеч.
Мамин-Сибиряк, автор «Приваловских миллионов» и «Алёнушкиных сказок», заехал в мастерскую в апреле 1891 года и просидел в кресле два часа. Потом писал матери:
«Репин рисовал с меня для своей будущей картины «Запорожцы» и целых два часа: ему нужно было позаимствовать мои глаза для одного, а для другого веко глаз и для третьего запорожца поправить нос».
Глаза одному, веко другому, нос третьему! С Гиляровским, вероятнее всего, произошло нечто похожее, и отсюда неразбериха.
Репин сознательно вписал в картину гоголевских героев. Тарас Бульба, Андрий, Остап стояли среди казаков, будто Гоголь сам пришёл на раду и привёл с собой своих персонажей. Живые и литературные казаки смешались так, что и не разберёшь, где кончается история и начинается роман.
Андрия написали с Ивана Глинки, племянника композитора. Остапа изобразил одесский художник Николай Кузнецов, грек по происхождению, профессор Академии художеств. Вакулу-кузнеца Репин писал с Яна Ционглинского, художника польских кровей. Казака в чёрной папахе, похожего на военного судью, изобразил Василий Тарновский, украинский помещик и меценат, на чьём имении Качановка Репин прожил целый год, собирая материал.
Отдельного слова заслуживает Фёдор Игнатьевич Стравинский, солист Мариинского театра и отец будущего композитора Игоря.
Голос у Фёдора Игнатьевича был свыше двух октав, от нижнего фа до верхнего соль-диез. Природа не наделила его красивым тембром, зато дала упорство, и он годами шлифовал каждую ноту, пока не добился результата, которому аплодировал весь Петербург. На сцене Мариинского он гремел в ролях Варлаама из «Бориса Годунова» и Фарлафа из «Руслана и Людмилы», Скулы из «Князя Игоря». Дома же принимал Достоевского.
Происходил Стравинский из рода Сулима, из Речицкого уезда Минской губернии. Род этот был связан с гетманом Иваном Сулимой, который в молодости бежал с турецкой галеры, что, согласитесь, для будущего казака на картине Репина было биографией подходящей.
Жена Стравинского, Анна Холодовская, тоже вела род от запорожцев. Получалось, что их сын Игорь, будущий создатель «Весны священной», по крови принадлежал сразу к двум казацким фамилиям. Для какого именно казака позировал Стравинский-отец, точных сведений не сохранилось, но что голос его мог бы перекричать всю запорожскую раду, сомнений нет.
Был на картине и голый банкомёт, казак, раздевшийся донага, чтобы доказать товарищам, что не прячет в одежде краплёных карт. Это, между прочим, реальный казачий обычай, а вовсе не выдумка художника. Был беззубый старик, чью широченную улыбку Репин срисовал с черепа настоящего запорожца, найденного при раскопках.
Череп этот Яворницкий привёз из экспедиции и держал у себя в кабинете, рядом с коллекцией монет и казацких пистолей. Кабинет историка вообще походил на музей: оружие по стенам, рукописи на столе, а посреди всего этого великолепия хозяин в вышитой рубахе рассказывает гостям про атамана Серко. Гости слушали, Репин рисовал.
Три версии картины дошли до наших дней. Главное полотно, два метра на три с половиной. Масляный этюд 1887 года в Третьяковке. И незаконченный вариант, оставшийся в Харькове. Тринадцать лет труда, десятки персонажей с живыми лицами, и за каждым лицом своя история.
Султан Мехмед IV письма так и не получил. Историки подозревают, что вся переписка была весёлой казацкой выдумкой. Картина же оказалась реальной.
Из Зимнего дворца она перешла в Русский музей в Петербурге, где висит и сегодня. А в 2008 году в Краснодаре открыли памятник казакам, позировавшим для репинских «Запорожцев».
Бронзовые казаки сидят и хохочут, вечно сочиняя письмо, которое никогда не будет отправлено.