От автора: Если вы впервые читаете подобный рассказ, то лучше вам начать с первой части и познакомиться с главными героями поближе.
Часть первая: https://dzen.ru/a/aXmTynCX6wY2ud4b?share_to=link
Город стоял на торговом пути и потому был шумным, грязным и людным. Днём здесь пахло рыбой, дегтем и лошадиным потом, а ночью — страхом и помоями. Луна висела над крышами, как чужая монета, и сторож Еремей, обходя стену, всё время оглядывался: ночь была тёплой, но тревожной, из тех, что редко кончаются без беды. Он уже собирался свернуть к башне, когда услышал шаги. Не человеческие — слишком тяжёлые и слишком частые.
— Кто идёт? — крикнул он, поднимая копьё.
Ответом было рычание.
Из тени между сараями вышло существо. Сначала Еремею показалось, что это пьяный мужик в медвежьей шкуре, но потом он увидел морду — вытянутую, волчью, блестящую слюной, с жёлтыми глазами, в которых не было ни разума, ни звериной глупости, только злоба. Туловище у него было человеческое, а ноги — кривые, словно переломанные и сросшиеся заново. Руки заканчивались длинными когтями.
Еремей успел поднять копьё и подумать о жене, но закричать не успел. Существо прыгнуло.
Наутро его нашли у стены. Горло было разорвано, грудь вскрыта, будто кто-то искал внутри сердце и нашёл. Слух о смерти разлетелся быстро, но тихо — такими слухами не хвастаются.
Через два дня пропала торговка с рыбного ряда, через три — мальчишка, носивший воду от реки, через четыре — пьяный бродяга, которого никто не стал искать. Тела находили не всегда. Тех, кого находили, находили одинаково: разорванными, обглоданными, но не съеденными, словно зверь убивал не ради пищи, а ради злости.
В городе зашептались. Одни говорили, что это волк, другие — что разбойник в шкуре, третьи вещали о проклятии. Ночью начали запирать двери, забивать окна досками, таверны пустели задолго до темноты. А тварь подходила всё ближе к центру.
Однажды утром девушку нашли у колодца на торговой площади. Она стояла на коленях, с распахнутыми глазами, будто увидела что-то знакомое. Как знак. Как предупреждение.
После этого в городе началась охота — на оборотня. Человека в виде волка. Была обещана награда за его шкуру.
И именно в это время к городским воротам подошёл странствующий священник, а рядом с ним держался в тени тот, кого люди видели плохо и не хотели запоминать.
***
Город встретил их не криками, шумом и хаосом, свойственный всем таким городам, даже в ночное время суток, а тишиной. Такой тишиной, в которой слышно, как капает вода из бочки и как скрипит вывеска над лавкой. Ворота были раскрыты, но сторож сидел внутри, на лавке, с палицей на коленях и не поднимал головы, пока Иоанн не окликнул его:
— Мир дому твоему.
Сторож вздрогнул, посмотрел на них, как на пришедших с того света, и только потом перекрестился.
— И вам… мир. Куда ж вы на ночь глядя?
— В город. К людям.
— К людям нынче лучше не ходить, — буркнул тот и понизил голос. — Ночью тут не люди ходят.
Акакий, стоявший чуть поодаль, дернулся, словно от укуса, и отвернулся, разглядывая каменную кладку стены. Его хвост — тонкий, едва заметный, когда он не хотел его показывать, — нервно шевельнулся и снова исчез под плащом.
— Что значит — не люди? — спросил Иоанн.
Сторож помедлил, но все же сказал:
— Оборотень. Проклятый. Или что-то вроде него. Уж неделю как рвет.
— Рвет? — Иоанн нахмурился. — Может, заплутавший зверь?
— Зверь… — сторож сплюнул. — Если б зверь. Он двери ломает. И по лестницам бегает.
Иоанн перекрестился.
— Мы хотели просто переночевать, а тут оказалось дело. Где староста?
— В ратуше. Но он нынче никого не принимает.
— Нас примет, — сказал Иоанн и двинулся в город.
Акакий не пошёл сразу. Он задержался у ворот, глядя куда-то за стены, туда, где уходила дорога, по которой они должны были идти. Он стиснул зубы, дернулся, будто хотел шагнуть прочь, и только потом нехотя пошёл за Иоанном.
— Не нравится мне это, — буркнул он.
— Тебе многое не нравится, причем постоянно, — спокойно ответил священник.
— Говорил же, не нужно было сюда сворачивать. Как чувствовал...
— Да как же не стоило. Дело тут оказалось. Странный ты какой-то, бес.
Каменные стены были черны от копоти, ров — забит мусором и дохлой птицей и тянуло таким смрадом, что даже Акакий скривился.
— Фу… — пробормотал он. — Вот уж где люди стараются быстрее попасть в ад.
— Это большой город, — спокойно сказал Иоанн. — Большие города всегда пахнут грехом и отходами.
— Грех обычно хотя бы с вином, — буркнул бес. — А тут просто помои.
— Странное место, — сказал Иоанн оглядываясь. — Людей много, а будто пусто.
Они узнали всё быстро — в таких городах слухи разносятся быстрее, чем молитвы. Не смотря на мнимую пустоту и тишину, народу в городе хватало. В переулках шептали, в лавках крестились, в харчевнях понижали голос:
— Оборотень.
— Уже пятерых загрыз.
— По ночам ходит.
— Ломает двери, как человек.
— Но рвёт, как зверь.
Иоанн слушал внимательно, хмурясь.
— Оборотень… — повторил он. — В книгах писали: человек, что становится зверем. И луна как раз что надо, но уже идет на убыль...
— Писали много глупостей, — фыркнул Акакий. — Монахи любят упрощать.
— А это не так?
Бес замялся, почесал затылок когтем.
— Есть те, кто становится зверем. А есть те, кто им родился. Оборотень становится зверем во время полной луны. А есть Волкодлак. Это не человек, который иногда волк. Это волк, который иногда человек. И судя по тому, что тут рассказали, это он и есть. Успокаивает, что серебро убивает их обоих.
Иоанн остановился.
— Значит… души человеческой нет?
— Есть, — тихо сказал Акакий. — Просто она не главная.
Они дошли до площади. Там стояла ратуша, висели фонари, а а стене — свежая доска с объявлением: «Кто убьёт оборотня — получит серебром с его весу».
— А люди думают, что это просто проклятие оборотня, — сказал Иоанн.
— Люди всегда думают что попроще, — отозвался Акакий. — Им так лучше спать.
Бес стоял рядом с Иоанном, чуть сгорбившись, пряча рог под капюшоном. Обычно он ехидничал, дразнил, перебивал. Сейчас же все чаще молчал, и от этого молчания становилось не по себе.
— Ты почему-то злишься, — заметил Иоанн.
— Я думаю.
Акакий вздохнул.
— Мы не должны здесь задерживаться.
— Почему? — удивился Иоанн.
— Потому что... это не наш путь.
— Наш путь — там, где людям плохо.
— А твой путь, Ваня…
— Не называй меня так.
— …твой путь только начинается...
Иоанн посмотрел на него внимательно.
— Я давно уже иду туда, куда скажешь. Не задаю вопросов.... Но, ты ведь не просто так со мной.
— Нет. У нас сегодня что? Вечер откровений? Возьмем вина и заплетем тебе косички?!
— Почему ты не хочешь рассказать? И что тебе известно о том где мой путь, а где нет?
— ДА ПОТОМУ ЧТО ТЫ - ИЗБРАННЫЙ... Да, вот так скажу...
— И всё же каждый раз, когда мы сворачиваем к беде, ты злишься. Если я, как ты говоришь, избранный. Не для этого разве я избран?
Акакий замолчал. Потом буркнул:
— Все сложно. А еще потому что ты не должен был стать для меня… таким.
— Каким?
— Живым.
Иоанн улыбнулся — устало, но тепло.
— Ты несколько раз спас мне жизнь. Сначала, я тебе не верил, но теперь. Уверен, когда ты будешь готов, ты все мне расскажешь. А я смиренно буду ждать.
— Ну и загнул, святоша. Осталось поплакать друг у друга на плече. Я бес, я многое знаю, многое вижу. Вот скажи мне, умник. Ты же давно заметил направление. Ты знаешь, что я веду тебя к твоему дому. К монастырю где ты стал тем, кем стал. Так знай, пока ты тут геройствуешь.... Туда идет беда. Поэтому я так нервничаю, когда мы сворачиваем с пути.
— Беда? Что ты имеешь ввиду?
— Закончим сначала здесь. Если ты не заметил, уже ночь. Хочешь стать закуской Волкодлака?
Бес отвернулся. Иоанн кивнул.
— Если это Волкодлак… — продолжил он, — значит, он не просто зверь.
— Нет, — сказал Акакий. — Он охотится осознанно.
— Тогда я могу с ним говорить.
— Начинается...
— Я всегда сначала говорю.
Акакий тихо выругался.
— Да, помнится, чем это все время заканчивалось. Вот за это тебя и… — он не договорил. — Ладно. Если уж ты решил.
— Решил.
— Тогда запомни: это не проклятый крестьянин и не ведьмовская ошибка. Не связанный луной оборотень.
— А кто?
— Существо, которое знает, что делает, но в первую очередь существо, а потом уже человек.
Акакий посмотрел на темнеющее небо, потом на город.
— Но я буду рядом, — сказал он. — Потому что если ты полезешь к Волкодлаку один и… я потом себе этого не прощу.
Иоанн кивнул.
— Значит, всё как всегда. Идём вместе.
Бес фыркнул.
— Проклятая дружба. Давай, торчим тут как два дуба, поговорим уже со старостой.
Иоанн постучал. Раз, другой. Звук глухо ушёл в дерево и вернулся эхом. Каменное здание стояло на площади, как огромный гроб — окна тёмные, двери заперты, у крыльца валялась обронённая метла, словно кто-то бежал, не оглядываясь.
— Староста! — крикнул он. — Священник с дороги. По делу о гибели людей.
Тишина. Акакий обошёл крыльцо, заглянул в щель ставни.
— Живой, и он там, — сообщил бес. — Дышит, сидит как мышь под лавкой.
— Тогда почему не открывает?
— Потому что ночь.
Иоанн постучал снова.
— Мы не за душой твоей. Мы помочь пришли.
В ответ — только скрип балки где-то внутри.
— Боится, — заключил Иоанн.
— Все боятся, — сказал Акакий. — Умные сидят за дверями. Глупые выходят ловить зверя.
— Значит, будем глупыми.
Они отошли от ратуши, и город окончательно сменил лицо. Торговые ряды совсем опустели, фонари коптили редким светом, ставни захлопнулись, улицы вытянулись и стали похожи на коридоры в склепе.
— Вот трусливый засранец, он не выйдет до утра, — сказал Акакий. — Даже если Волкодлак начнёт грызть дверь.
— Тогда не будем ждать.
— Предлагаешь гулять по улицам и надеяться, что нас не съедят?
— Предлагаю показать, что мы не прячемся. Ты сам сказал: он хоть и существо, но разумное. Нужно узнать, почему он устроил здесь охоту. На виду.
Акакий ухмыльнулся.
— Ладно, святоша. Ты — по земле. Я — по крышам.
Иоанн пошёл по главной улице, не скрываясь, ступая тяжело, так, чтобы звук шагов разносился между домами. Он чувствовал, как за ним наблюдают из-за ставней, как гаснут огоньки свечей.
Акакий исчез вверх, растворившись между трубами и черепицей. Иногда сверху падал мелкий камешек — знак, что бес рядом.
Ночь тянулась медленно. Пахло помоями, мокрой соломой и дымом. Где-то лаяла собака, но тут же смолкала, словно ей затыкали пасть.
Иоанн прошёл одну улицу, вторую, третью. Заглядывал в переулки, останавливался у перекрёстков, шептал молитву — не громко, но так, чтобы слова расходились по камню.
Никто не вышел. Не было ни криков, ни шагов, ни дыхания зверя. Только пустой город, затаившийся, как перед бурей. Под утро Акакий спрыгнул рядом, грязный от сажи.
— Ничего.
— Совсем?
— Ни следа. Ни крови. Ни запаха псины.
Иоанн оглядел улицу.
— Значит, он знает, что мы здесь.
Акакий усмехнулся.
— Волкодлак не уходит далеко от охоты. Притаился. Присматривается к нам.
Они стояли на перекрёстке, когда первые серые полосы рассвета начали ползти по крышам.
— Значит, — сказал Иоанн, — на сегодня всё. Попробуем выследить его следующей ночью. Когда он снова появится.
— Если появится. Может он ждет, когда ты устанешь и уедешь.
— Не дождется.
Акакий посмотрел на него, потом отвернулся.
Рассвет принёс не облегчение, а новую вонь. Не ту, что всегда стояла над городом, — а свежую, сладковатую, трупную.
Тело нашли у колодца, где по утрам обычно собирались бабы с вёдрами. Теперь они стояли полукругом, не подходя близко, и крестились так часто, будто надеялись перехитрить смерть количеством жестов.
Человека не разорвали. Горло было перерезано аккуратно, почти по-мастерски. Руки сложены на груди, словно его приготовили к похоронам заранее.
— Это не зверь, — сказал Иоанн, присев рядом. — Волк рвёт.
— Волкодлак, — поправил Акакий. — Он и волк, и человек. Выбирает, как удобнее.
Иоанн огляделся.
— Где староста? За ним послали? Или он и сейчас не выйдет к людям?
— А дело-то с душком, кажется, — ответил бес. — А не потому ли нет тут старосты, что это послание ему?!
Иоанн выпрямился.
— Значит, все эти смерти — не охота. Это письмо.
— Письмо без слов.
Они снова пошли к ратуше. В свете солнца город выглядел иначе: грязный, шумный, но живой. Люди сновали, переговаривались громко, торговцы ругались, словно надеялись перекричать страх и друг друга.
У дверей ратуши теперь стояли двое стражников. Щиты у них дрожали в руках.
— Староста не принимает, — сказал один, не глядя на Иоанна. — Болен.
— Отворяй, — спокойно сказал Иоанн.
— Приказано никого…
Акакий зевнул.
— Ты это, их отвлеки, святоша. Я быстро.
Он исчез, будто провалился в тень под навесом.
Иоанн остался говорить — о Господе, о страхе, о том, что закрытые двери не спасают. Стражники слушали, не зная, куда девать глаза.
Внутри было тихо, как в погребе. Акакий прошёл сквозь запоры, как сквозь паутину, и появился за спиной старосты, сидевшего на полу среди икон и мешков с зерном.
— Здравствуй, градоначальник, — сказал он весело. — Ты выглядишь, как мешок с грехами.
Староста вскрикнул и попытался перекреститься, но рука не слушалась.
— Не трогай… не трогай меня!
— Не трогаю. Пока. Живо отворяй, священник пришел, юродивая твоя душа. А то так и помрешь грешником...
Староста соскочил с места и открыл дверь Иоанну, все время поминая Господа Бога и прося прощения. Он сломался не сразу. Долго молчал, дрожал, путался в словах, хватался за иконы, словно они могли закрыть ему рот лучше, чем страх. Акакий сидел на перевёрнутом сундуке, болтал ногами и ждал. Иоанн не торопил — он знал, что самые страшные признания выходят не под криком, а под тишиной.
— Он таким родился. В лесу, за рекой. Там… такие бывают. Волки, что умеют ходить на двух ногах. Говорить. Считать. Помнить. Они могут быть людьми, как мы. Но чаще Волки.
Акакий фыркнул, но без насмешки.
— Значит, Волкодлак.
Староста кивнул.
— Его отец был зверем. Мать — тоже. Не люди. Они прятались, держались подальше от городов. Но земля там была нужна. Лес — нужен. А такие… они мешают. Всегда мешают.
— И вы решили их убрать, — сказал Иоанн.
— Приказ пришёл сверху, — торопливо выдохнул староста. — Мы даже не знали, что он выжил. Оказалось, он ушёл на охоту в тот день. Вернулся — а там пепел.
Он замолчал.
— Он мстит. Тебе староста. Только вот страдает город. А ты тут сидишь и прячешься, как трус, пока другие гибнут за тебя. Ты уничтожил его семью, он уничтожит твой город.
— Я виноват, — прошептал староста. — Помогите мне....нам...
Иоанн долго молчал. Слишком долго. Староста уже начал надеяться, что признание сработало — что священник вздохнёт, перекрестится и скажет что-нибудь утешительное. Не сказал.
— Ты пойдёшь со мной, — сказал он наконец.
Староста поднял голову.
— Куда?
— На площадь.
— Ты с ума сошёл! — взвизгнул тот. — Он же убьёт меня!
— Он и так за тобой идёт, — ровно ответил Иоанн. — Только сейчас убивает других.
Староста попятился, забился в угол.
— О, — протянул Акакий, — мне уже нравится, куда это идёт.
— Ты не имеешь права! — закричал староста, вскакивая. — Я — представитель власти!
Иоанн ударил его. Не кулаком — тыльной стороной ладони, коротко, точно. Староста рухнул обратно, захлебнувшись воздухом.
— Ты — приманка, — сказал Иоанн ровно. — А он — охотник.
Староста завизжал, но крик тут же оборвался: Акакий оказался рядом быстрее мысли. Его когти ловко вывернули руки, верёвка легла на запястья, затянулась. Кляп — грубый, из старого полотна — оказался во рту прежде, чем староста успел что-то сказать ещё.
— Тихо, — прошипел бес. — Ты и так слишком долго говорил.
Стражники, заглянувшие на шум, замерли на пороге.
— Вы свободны, — сказал Иоанн. — Уходите. Сегодня город сам разберётся со своим прошлым.
— Но… староста…
— Я беру его под свою ответственность.
Слова прозвучали так, что спорить не захотелось. Стражники переглянулись и ушли, закрыв двери.
Ночь опустилась быстро, как это бывает в городах, где боятся темноты. Фонари зажглись один за другим, но свет их был жидким и бесполезным.
Иоанн вытащил старосту на площадь. Поставил у стены ратуши, привязал верёвку к кольцу, оставшемуся ещё со времён казней. Староста мычал, дёргался, но силы уже покидали его.
— Ты уверен? — спросил Акакий тихо.
— Да, — ответил Иоанн. — Он родился волком. Но чудовищем его сделали люди.
Акакий ничего не сказал. Только отошёл в тень.
Иоанн остался на площади один — рядом с дрожащим телом, под холодным светом луны. Он не кричал. Не молился вслух. Просто стоял.
Прошёл час. Потом ещё один.
И тогда воздух изменился.
Где-то на границе города раздался вой. Не протяжный, не звериный — короткий, как знак.
Иоанн поднял голову.
Из темноты между домами вышла фигура. Сначала — человек: высокий, худой, с опущенными плечами. Он шёл спокойно, не скрываясь. Потом шаг стал другим — ниже, тяжелее. Кости хрустнули, плоть потекла, и через мгновение на площади стоял волк. Огромный. Серый. С глазами, в которых было слишком много понимания.
Он посмотрел не на старосту.
Он посмотрел на Иоанна.
Иоанн шагнул вперёд.
— Я хочу говорить, — сказал он.
Волкодлак оскалился.
И сделал шаг навстречу.
Волкодлак сделал ещё шаг. Камень под лапами тихо хрустнул. Он остановился так, чтобы свет фонаря падал на морду — вытянутую, иссечённую старыми рубцами, с глазами слишком разумными для зверя и слишком холодными для человека.
— Говори, — прорычал он.
Голос был низкий, хриплый, будто каждое слово проходило через горло, не созданное для речи. Но понимался он ясно.
Иоанн не опустил взгляда.
— Ты убиваешь не тех, — сказал он. — Здесь — люди, которые даже не знают, за что умирают.
Волкодлак коротко усмехнулся. Звук вышел глухой, как треск сухой ветки.
— Знают, — ответил он. — Всегда знают. Просто не хотят помнить.
Он повернул голову к старосте. Тот захлебнулся всхлипом, затрясся так, что верёвки натянулись.
— Он знал, — продолжил Волкодлак. — И его люди знали. Они пришли с армией. С огнём. С псами. Нас было много. Стаи. Дети. Старые. Те, кто ещё не умел принимать облик человека — им даже не дали шанса. Но их было больше....
— Ты остался один, — тихо сказал Иоанн.
— Да, — согласился Волкодлак. — Совсем.
Он снова усмехнулся.
— Поэтому ты мне не страшен, человек в рясе. Ни твой Бог, ни смерть. Когда стая мертва — страх умирает первым.
Иоанн шагнул ближе.
— Если ты продолжишь, — сказал он, — город ответит серебром. Тебя убьют. Здесь, сейчас или завтра. Но даже это не вернёт твоих.
— Я и не прошу вернуть, — перебил Волкодлак.
Он поднял морду и втянул воздух, будто наслаждаясь запахом города — гнилью, дымом, страхом.
— Я буду убивать, — сказал он просто. — Пока меня не убьют. Это честно.
Иоанн выдохнул.
— Тогда забери его, — сказал он и указал на старосту. — И уйди. Оставь город. Оставь убийства. Вы умеете жить среди людей. И ты сможешь.
— Ты предлагаешь мне быть лучше них? — спросил он.
— Я предлагаю тебе быть тем, кем ты был до огня, — ответил Иоанн. — Волком. Не чудовищем.
Волкодлак снова посмотрел на старосту. Тот уже не сопротивлялся — только тихо, жалобно мычал.
— Хорошо. Это чудовище пойдёт со мной, — сказал Волкодлак. — Он — последний. Обещаю.
Он сделал шаг вперёд. Потом остановился и повернулся к Иоанну.
— Но если они снова поднимут серебро, — добавил он, — если ещё хоть раз придут с огнём… я вернусь.
Иоанн кивнул.
— Тоже относится и к тебе. Я буду помнить, что ты обещал, — сказал он. — И если нарушишь обещание, я приду за тобой.
Волкодлак схватил старосту одной лапой, легко, будто тот ничего не весил. На миг их взгляды встретились — зверя и человека, и было непонятно, кто из них страшнее.
Потом он отступил в тень.
Тьма сомкнулась, и площадь снова стала пустой.
Акакий спрыгнул с фонаря и подошёл к Иоанну. Фыркнул.
— Мягко, — сказал он. — Очень мягко, святой.
Иоанн не ответил. Он смотрел туда, где исчез Волкодлак, и думал, что, возможно, сегодня он не спас город. А лишь отсрочил его суд.
***
Дорога тянулась меж полей и редких перелесков, выжженных солнцем и ветром. Пыль ложилась на подол рясы, скрипела на зубах. Город остался позади — без воплей, без благодарностей, будто его и не было. Только запах помоев ещё долго держался в воздухе, словно память не хотела отпускать.
Иоанн шёл молча. Шаги его были ровными, но внутри всё сбивалось.
Он снова и снова видел морду Волкодлака. Слышал спокойный голос. И старосту — дрожащего, жалкого, слишком живого для того, кто уже был приговорён.
Правильно ли я поступил?
Имел ли я право?
— Ну не хмурься ты так, — вдруг весело сказал Акакий, перепрыгивая через канаву и приземляясь рядом. — У тебя лицо, будто ты сам кого-то съел, а не договорился.
Иоанн даже не улыбнулся.
— Я отпустил убийцу, еще и дал согласие на убийство... — тихо сказал он.
— Ты отпустил мстителя, — поправил бес. — Разница тонкая, но важная. К тому же… — он хитро прищурился, — если б ты его зарезал, спал бы сейчас хуже.
— Ты этого не знаешь, — буркнул Иоанн.
— Знаю, — уверенно ответил Акакий. — Я тебя уже изучил.
Он шёл легко, насвистывал что-то безобразно фальшивое, иногда пинал камни. Было в нём странное, почти неподобающее веселье — будто с плеч сняли невидимую ношу.
— Всё, что ни делается, — продолжил он, — всё к лучшему. Даже если сначала кажется наоборот.
Иоанн остановился.
— Ты слишком доволен, — сказал он. — После города. После Волкодлака.
Акакий пожал плечами.
— А что? История закончилась красиво. С кровью, но без бойни. Редкость.
Они прошли ещё немного, прежде чем Иоанн снова заговорил.
— Ты сказал тогда… — начал он осторожно. — Что впереди беда. Связанная со мной.
Бес замедлил шаг. Потом вздохнул, будто сдаваясь.
— Связанная не с тобой, — поправил он. — С монастырём. Его собираются ограбить.
Иоанн резко повернулся.
— Кто?
— Пока не знаю, — честно ответил бес. — Люди, скорее всего. Но дергают их не люди.
— Что хотят украсть?
Акакий помолчал. Потом стал серьёзным — редкое для него выражение.
— Книгу.
— Какую?
— Вот этого я и не знаю, — сказал он. — Но знаю другое: если она попадёт в руки бесов или демонов… — он щёлкнул когтем, — бед будет столько, что Волкодлак покажется сказкой на ночь.
Иоанн сжал ремень сумки.
— В монастыре много книг, — сказал он. — Старых. Запретных. О которых даже настоятель предпочитает не вспоминать.
— Ага, — оживился Акакий. — Значит, будет весело.
— Это не весело, — резко ответил Иоанн.
Бес посмотрел на него чуть внимательнее обычного.
— Для тебя — нет, — сказал он мягче. — Для меня… сложно.
Иоанн нахмурился.
— Сложно — это как?
— Это когда ты идёшь туда, где тебе не рады, — ответил Акакий, — и при этом очень хочешь, чтобы всё обошлось.
Они снова тронулись в путь. Впереди, за холмами, уже поднимались тёмные очертания монастырских стен. Иоанн смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается тревога — не о битве, не о смерти. О выборе. А Акакий шёл рядом, насвистывал — и впервые за долгое время не знал, за кого будет молиться, если дойдёт до этого.
Продолжение: https://dzen.ru/a/aYNJheHGDlSwYUf3?share_to=link