Глава 4. Великая Стена и чужой взгляд
— Умри, но в Китае мы сделаем селфи на Великой Стене! — Катя, развалившись в подвесном кресле Алины, потрясала телефоном, на экране которого красовались залитые солнцем ступени и зубцы древней крепости. — Я серьёзно. Ты год отстраивала свой мирок, налаживать быть, переживала все. Пора тебя немножко… встряхнуть. Сменить декорации. Вырасти из размера этой квартиры, пусть и ставшей прекрасной.
Алина скептически хмыкнула, поправляя только недавно законченное панно на стене. Оно получилось монументальным и удивительно живым — переплетение узоров напоминало то ли крону дерева, то ли карту неизведанных земель.
Катя была живым воплощением энергии, которую Алина всегда подсознательно в себе приглушала. Невысокая, но с таким присутствием, что казалось, она заполняет собой всё пространство, она носила свою бурную копну тёмно-рыжих, слегка непослушных кудрей как корону. Её лицо с выразительными, чуть скуластыми чертами всегда было живым и полным эмоций: карие глаза, способные выразить целую гамму эмоций — от насмешливого блеска до мгновенной, искренней сопричастности, — и рот, привыкший к широкой, открытой улыбке. Она одевалась не по трендам, а по настроению, создавая свои собственные: сегодня это мог быть бархатный комбинезон с кроссовками, завтра — кружевное платье в стиле нью-лук, надетое поверх джинсов. Её руки звенели множеством серебряных браслетов, а в большой сумке-хобо вечно жил хаос из блокнотов, ручек, закусок и чеков, из которого она с лёгкостью извлекала именно то, что было нужно в данный момент. Её характер был смесью безудержного оптимизма, острой проницательности и абсолютной, собачьей преданности. Она могла за десять минут разговора по душам разобрать любую проблему на атомы, а потом, не моргнув глазом, предложить самое безумное и идеальное решение. Катя была для Алины якорем в реальности, голосом смелости и тем человеком, который любил её не за что-то, а вопреки всему, просто потому что она есть.
— Мой мирок меня вполне устраивает. И вырасти я из него пока не готова.
— Никто не говорит «переехать», — парировала Катя. — Говорю «посмотреть». Чтобы было с чем сравнивать. Чтобы понять, что твой мир — он не только вот эти четыре стены. Он большой. И в нём нет ни Кирилла, ни его матери. В нём есть ты и интересные люди, которых ты ещё не встретила. Включая китайцев с их невероятной едой!
Идея казалась абсурдной. Алина ненавидела суету, толпу, необходимость куда-то спешить. Но в словах подруги был вызов. Вызов самой себе. Смогла же она одна перекрасить квартиру, записаться на курсы, начать жить по-новому. Почему бы не сделать следующий шаг? Пусть даже на другой конец света.
Решение далось нелегко. Но через месяц, после долгих поисков тура "поспокойней", Алина с рюкзаком, билетом и лёгкой паникой в груди сидела в самолёте. Рядом успокаивающе сопела Катя. «Все будет офигенно», — пробормотала она перед взлётом и тут же уснула.
Первый шок от Пекина — его масштаб, гул, запахи — прошёл через день, сменившись любопытством. Их небольшая группа туристов двигалась неспешно. И Алина ловила себя на том, что не просто фотографирует достопримечательности, а впитывает окружающий мир: фактуру древних камней Запретного города, тишину в храме Неба, шум торговых улочек, странные запахи, максимально непривычная еда и все что еще попадает на пути.
А на Великой Китайской стене её настигло то самое чувство, ради которого, наверное, и стоит куда-то ехать. Они забрались на менее популярный участок. Ветер гулял по древним зубцам, сдувая в сторону суету и мысли. Алина стояла, опершись на горячий от солнца камень, и смотрела на волны гор, уходящие в сизую дымку. Огромность истории, в сравнении с которой её личная драма казалась мелкой песчинкой, принесла неожиданное облегчение. Она была частью этого огромного мира. Свободная, живая, целая.
Именно в этот момент, повернув голову, она увидела его. Мужчина стоял поодаль, у края стены, не фотографируя себя на телефон, а снимая на профессиональную зеркальную камеру панораму вокруг. Его поза была спокойной и собранной. Высокий, в качественной, но неброской дорожной одежде, он казался частью обстановки в потоке селфи-ориентированных туристов. Он поднял взгляд и их глаза встретились на секунду. Не долго, ровно столько, чтобы зафиксировать присутствие другого человека, ценящего момент, а не его цифровую копию. Алина первая отвела взгляд, но странное ощущение — будто её заметили не как часть толпы, а как отдельное лицо — осталось.
Она отогнала его, списав на случайность. Но на следующий день, в лабиринте аллей и павильонов Запретного города, он снова появился. Она заметила его, когда сама фотографировала резные драконов на крыше одного из дворцов. Он стоял в тени портала, изучая карту, и снова их взгляды пересеклись — на этот раз с лёгким удивлением с обеих сторон. «Странное совпадение», — подумала Алина.
Одним из самых ярких дней в Пекине стала поездка на Шёлковый рынок — не тот пафосный, стерильный для всех туристов, а старый, шумный, в лабиринте узких улочек, куда их привела гид-энтузиаст Ли Нин. Воздух здесь был густым коктейлем из запахов жареных каштанов, специй, кожи и тысячелетней пыли. Прилавки ломились от шёлковых платков, лаковых шкатулок, фарфора и чайных наборов. Алина, обычно терявшаяся в толпе, здесь чувствовала себя исследователем. Она торговалась за шёлк цвета увядшей розы для мамы, улыбаясь и показывая цифры на пальцах, а продавец, седой китаец с лицом мудрого дракона, делал вид, что умирает от её наглости, но в глазах его искрилась азартная радость от игры.
Катя же, как мотылёк, металась от лотка к лотку, увлекшись коллекционированием крошечных нефритовых пиалок — «на счастье!». В какой-то момент они нырнули в узкий проход между рядами, заваленный тюками с тканями, и вышли на маленькую внутреннюю площадь. Там, под развесистым деревом, старик в простой синей куртке устроил импровизированную студию: на небольшом столике стояла чаша с водой, а он ловкими движениями длинной бамбуковой палочки с шелковой нитью вылавливал из другой чаши… бумажных карпов, тут же раскрашивая их тушью прямо на глазах у зрителей.
— Невероятно! — восхищённо прошептала Катя, присев на корточки.
Алина заворожённо наблюдала, как невесомый бумажный карп, подхваченный почти невидимой нитью, плавно взмывал в воздух, изгибался, будто плывя по невидимой реке. Старик ловил его обратно в чашу, где тот тут же намокал, превращаясь в цветное пятно. Это было удивительно красиво и печально — искусство, рождённое лишь на мгновение.
Вдруг порыв ветра рванул под дерево, и ярко-красная бумажная рыбка, подхваченная вихрем, полетела прямо через площадь. Прямо на Алину. Она инстинктивно подставила руки, и мокрый, окрашенный тушью комочек мягко шлёпнулся ей на ладони.
И в этот самый миг, подняв глаза от своего спасения, она увидела его. Того самого мужчину. Он стоял у входа в узкий проход, наблюдая за всей сценой. На его лице не было ни удивления, ни насмешки. Было тихое, заинтересованное внимание, и — ей показалось — лёгкая, одобрительная улыбка в уголках губ. Он видел всё: и её растерянность, и её готовность поймать летящий хаос, и её смущение. Их взгляды встретились на долю секунды, пока она стояла с цветным пятном на руках, а толпа вокруг смеялась и ахала. В его взгляде промелькнуло что-то узнающее, почти приветственное, будто он говорил: «Да, и со мной такое случается в этих переулках».
Потом мастер загородил её собой, начав переговоры через гида.
— Он говорит, — перевела гид, смеясь, — что рыба выбрала вас. Это очень хороший знак. Карп — символ упорства и удачи. Теперь удача будет следовать за вами. Но… — Ли Нин склонила голову набок, — он просит вернуть рыбу. Или заплатить за искусство.
Алина растерялась, глядя на цветное пятно на руках. Катя тут же встряла в переговоры, доставая кошелёк. Но мастер покачал головой. Он что-то сказал, указывая на руки Алины.
— Он говорит, деньги не надо, — перевела Ли Нин, и её глаза заискрились. — Рыба оставила вам свой знак. А вы оставьте ему что-нибудь своё. На память. Чтоб обмен был честным.
Алина порылась в сумке. Деньги, телефон, паспорт — нет, не то. И тут её пальцы нащупали в самом дальнем кармашке маленький, сплетённый из тонкого шнура браслет-фенечку — простой образец её раннего творчества, который она взяла с собой почему-то. Она достала его и протянула мастеру. Тот взял браслет, внимательно рассмотрел узор из плоских узлов, кивнул с большим уважением и бережно положил его рядом с чашами. Затем он взял у Алины измятый бумажный карпа, расправил его на столе и быстрыми, точными штрихами тушью дописал на нём несколько иероглифов. Потом вручил обратно.
— Теперь это не просто рыба, — сказала Ли Нин. — Это талисман. Он написал: «Тихая вода глубока».
Когда Алина, уже с высушенным карпом в кармане и новым браслетом на запястье вместо отданного, снова оглянулась на то место, его там уже не было. Он растворился в рыночной толчее так же легко, как и появился. Но ощущение, что он был не просто случайным свидетелем, а соучастником этого абсурдного и прекрасного момента, осталось. Он видел её не на фоне древних камней, а в самой гуще жизни, немного нелепой, но живой и настоящей. И почему-то это смущало её гораздо больше, чем все предыдущие встречи.
Весь обратный путь в автобусе Алина смотрела на причудливый красный отпечаток на своей ладони, который уже начал смываться. Случай был глупым, мимолётным, но он ощущался как маленькое, личное чудо. И знак — от мира, от судьбы, от самой жизни — что она на правильном пути. Пути, где даже оборвавшаяся нить может привести к чему-то прекрасному.
Вечером, спускаясь в ресторан отеля, она замерла на лестнице. За столиком у окна, с ноутбуком и чашкой чая, сидел тот же мужчина. Теперь он был без фотоаппарата, но его осанка, сосредоточенное выражение лица были теми же. Он поднял взгляд от экрана, и их взгляды встретились. В его глазах промелькнуло нечто большее, чем просто узнавание — была доля заинтересованности, лёгкий немой вопрос.
И тут Алину накрыло странное, щекочущее нервы ощущение. Ей показалось, что она его где-то видела. Не здесь, не в Китае. Где-то раньше. Может, в метро? На какой-то выставке? Черты лица не всплывали в памяти отчётливо, но общее впечатление — сдержанная сила, внимательный взгляд — отзывалось смутным эхом. Это чувство было таким неожиданным и неуловимым, что она резко отвела глаза, словно пойманная на чём-то.
— Ты знаешь, здесь есть призрак, — сказала она Кате, присаживаясь и стараясь не смотреть в его сторону.
— Какой ещё призрак? — насторожилась подруга.
— Мужчина. Я его уже третий раз за два дня вижу. На Стене, в Запретном городе и вот он, прямо там. И… он кажется мне знакомым.
— Знакомым? — Катя тут же оглянулась, уже с профессиональным интересом сыщицы. — С работы? Может, клиент?
— Не знаю. Не могу вспомнить. И в этом вся странность. Как будто из другого контекста, — Алина нахмурилась, чувствуя, как это «дежавю» выбивает её из равновесия. После всего, что было с Кириллом, любое вторжение прошлого в её новое, хрупкое настоящее настораживало.
— Подойти спросить? — предложила Катя с намёком на авантюру.
— Ни в коем случае! — Алина ответила слишком резко, выдавая своё беспокойство. — Просто совпадение. Очень навязчивое совпадение.
Она старалась не поворачиваться в его сторону, но её периферическое звание было включено на максимум. Он не пытался подойти, не строил глазки. Он просто был. Настойчиво присутствовал в её пространстве, и теперь это присутствие было окрашено тревожным оттенком. Кто он? Откуда это чувство? И почему это её так цепляет? Она отодвинула тарелку, внезапно потеряв аппетит. Эта поездка должна была стать побегом, чистым листом. А он, этот незнакомец с знакомым взглядом, напоминал ей, что прошлое, даже неизвестное, всегда где-то рядом, и у него есть назойливая привычка проявляться в самый неподходящий момент.