Хрустальные люстры били в глаза тёплым светом, и от этого блеска банкетный зал казался ещё холоднее. Полы начищены так, что в них отражались белые скатерти и тяжёлые букеты, а между столами уже пахло дорогими духами и шампанским, которое пока только готовили на ведёрках со льдом.
Алёна подтянула завязки фартука и провела ладонью по волосам, стараясь пригладить выбившиеся пряди. Время тянулось, а ноги давно гудели, будто её кто-то стянул ремнём от щиколоток до коленей.
— Алён, ты где? — окликнула старшая официантка Галя, низкая, быстрая, с вечной булавкой в зубах. — К столу молодожёнов бокалы проверь. Там всё должно быть как в аптеке.
— Уже иду, — ответила Алёна и взяла поднос с фужерами так, будто он весил вдвое больше.
На кухне шипели плиты, повара ругались вполголоса, а в проходе мелькал администратор — гладкий, как кот, мужчина в чёрном костюме.
— Девочки, держим лицо, — бросил он, не останавливаясь. — Сейчас подъедут первые гости, телевизионщики тоже будут. Никаких ошибок.
Алёна дошла до главного стола и расставила бокалы ещё ровнее, хотя они и так стояли по линейке. Улыбнулась сама себе криво: ровность не спасёт, если на тебя смотрят сверху вниз.
У входа послышались шаги, и зал будто подтянулся. Появился он — мэр, Константин Львович Салтыков. Высокий, ухоженный, в дорогом костюме, с выражением лица, будто он пришёл не на свадьбу сына, а на проверку строя. Рядом суетился охранник, на полшага позади — администратор ресторана, готовый угадывать желания.
Салтыков пробежался глазами по залу и сразу нашёл, к чему придраться.
— Эй, — сказал он резко. — Ты, в фартуке! Подойди.
Алёна вздрогнула и подошла, стараясь не опускать поднос.
— Быстрее надо, — он посмотрел на неё так, будто она испортила ему вечер одним своим существованием. — Гости уже подъезжают, а тут всё... как в сельской столовой.
— У нас всё готово, Константин Львович, — тихо сказала она. — Мы только…
— Не оправдывайся, — перебил он. — Шевелись. И смотри, чтобы ни одной крошки. Сегодня не твой детдомовский праздник.
Слова ударили по ушам, хотя сказаны были спокойно, почти лениво. Алёна почувствовала, как щёки стали горячими.
Галя, проходя мимо, шепнула, не глядя:
— Не реагируй. Он такой со всеми, кто ниже.
Алёна кивнула, но внутри сжалось. Она действительно выросла в детском доме, и как он узнал — оставалось загадкой. Впрочем, у людей вроде Салтыкова всё узнаётся легко: достаточно одного звонка.
Гости пошли волной. Смех, приветствия, звяканье посуды, вспышки камер. Невеста в платье, которое, казалось, стоило как Алёнина жизнь за несколько лет, улыбалась так широко, что у Алёны даже кольнуло в груди. Жених, Артём, сын мэра, держался уверенно, но всё равно поглядывал на отца, словно проверял: доволен ли тот.
— Девушка, можно воды без газа? — попросил мужчина в сером костюме у дальнего стола.
— Конечно, — Алёна улыбнулась. — Сейчас принесу.
Она сделала несколько шагов и уже потянулась к подносу с бутылками, когда снова услышала голос мэра — громкий, чтобы услышали рядом.
— Ты что, оглохла? Я тебе сказал салфетки принести!
Алёна остановилась и медленно обернулась.
— Вы не говорили про салфетки, — произнесла она, стараясь держать голос ровно.
Салтыков приподнял бровь.
— Она ещё спорит, — сказал он, обращаясь уже к соседям по столу. — Наглость какая. Откуда вы таких берёте?
Несколько гостей засмеялись вежливо, как смеются над шуткой начальника. Алёне стало трудно дышать.
Галя подлетела и сунула ей пачку салфеток.
— На, иди, — прошептала она. — Не дай ему повода.
Алёна взяла салфетки и пошла, чувствуя на себе взгляды. В голове крутилась одна мысль: потерпеть. Потерпеть ещё немного. Ей нужно платить за общежитие при колледже, нужно покупать еду, нужно держаться на ногах. Её жизнь не про гордость, ей так долго объясняли.
Но вечер только начинался.
Салтыков словно специально ловил моменты, когда рядом больше людей.
— У тебя руки из какого места? — бросил он, когда Алёна не сразу поняла, какой соус подать к рыбе.
— Я уточню у повара, — сказала она.
— Уточняй быстрее, а то гости не в твоём детдоме, ждать не будут.
Когда она случайно задела плечом стул, мэр громко хмыкнул:
— Ну да, что с неё взять. Бракованная.
Артём, жених, пару раз морщился, будто ему неловко, но молчал. Невеста Оксана делала вид, что ничего не слышит, и поправляла фату. Жена мэра, Нина Сергеевна, сидела ровно, как статуя, и улыбалась гостям, но глаза у неё были усталые, с какой-то давно спрятанной тревогой.
Алёна разносила закуски, убирала тарелки, наливала шампанское. В какой-то момент пожилая женщина в изумрудном платье взяла Алёну за запястье.
— Доченька, — тихо сказала она, — не бери в голову. Он всегда такой, а ты держись.
Алёна благодарно кивнула.
— Спасибо. Я стараюсь.
— Вижу, — женщина сжала её руку и отпустила. — Ты хорошая.
От этих простых слов в горле встал ком. Алёна отвернулась, чтобы никто не заметил влажных глаз, и почти столкнулась с тамадой — упитанным мужчиной в ярком пиджаке, который пах мятной жвачкой и самодовольством.
— Девушка, улыбка шире, — сказал он весело. — У нас праздник, не похороны.
— Конечно, — выдохнула Алёна.
Она улыбнулась, но внутри будто что-то скрипнуло, как старая дверь. Не злость — нет. Решимость, которая долго копилась под слоями терпения.
Когда начались поздравления, зал наконец переключился на молодожёнов. Один за другим люди вставали, брали микрофон, говорили тосты. Кто-то смешно, кто-то до слёз. Оксана прикрывала рот ладонью, изображая умиление. Артём кивал, благодарил. Салтыков сидел важный, как будто принимал награды.
Алёна стояла у стены, держа поднос с бокалами. У неё дрожали пальцы, но она заставила себя дышать ровно. В кармане фартука лежал старый конверт — потёртый, пожелтевший. Она носила его с собой уже несколько недель, как камень в кармане: тяжело, неудобно, но выкинуть невозможно.
Тамада пролистал блокнот и вдруг поднял глаза.
— А теперь, дорогие гости… — он улыбнулся шире. — А теперь слово просит наша официантка. Алёна. Алёна, подойдите!
По залу прокатилось удивлённое шевеление. Кто-то повернул голову, кто-то усмехнулся. Галя на секунду побледнела и прошептала:
— Ты что… ты правда?
Алёна не ответила. Она поставила поднос, вытерла ладони о фартук и пошла к центру зала. Шаги отдавались в тишине громче, чем музыка.
Тамада сунул ей микрофон.
— Давай, смелее, — шепнул он, думая, что это очередной милый сюрприз.
Алёна взяла микрофон обеими руками. Он оказался тяжёлым, как ответственность, которую она носила в себе с детства.
— Добрый вечер, — сказала она. Голос сперва дрогнул, но потом стал крепче. — Простите, что отвлекаю. Я понимаю, что это свадьба, и вы пришли радоваться.
Салтыков даже не посмотрел в её сторону, сделал глоток шампанского, будто она говорила не с ним и не о нём.
Алёна вдохнула.
— Меня зовут Алёна Салтыкова.
В этот момент он повернул голову. И бокал действительно выскользнул из его пальцев. Стекло звякнуло о край стола, потом упало вниз. Где-то под скатертью послышался короткий треск.
Зал замер.
— Да, — продолжила Алёна тихо, но так, что слышали все. — Салтыкова. По документам. По записи в свидетельстве. Константин Львович… вы мой отец.
Кто-то охнул. Кто-то нервно засмеялся, не понимая, шутка это или нет. Нина Сергеевна побледнела и вцепилась пальцами в салфетку.
Артём вскочил со стула.
— Это что такое? — выдавил он. — Папа?
Салтыков поднялся медленно, как человек, у которого из-под ног вытащили пол.
— Прекрати этот цирк, — сказал он хрипло. — Ты понимаешь, где ты находишься?
Алёна посмотрела прямо на него.
— Понимаю. Я здесь работаю. И весь вечер вы мне это напоминали.
Тамада стоял с открытым ртом и уже не улыбался.
— Уведите её, — бросил кто-то из охраны, но администратор почему-то не двинулся, словно боялся сделать неверный шаг.
Алёна вынула из кармана конверт.
— Мне не нужно устраивать цирк, — сказала она. — Я пришла заработать. Но вы нашли способ унижать меня при всех. Называли бракованной, напоминали про детдом. А ведь вы не просто мэр и не просто богатый человек. Вы тот, кто однажды пообещал моей маме, что не бросит её.
Салтыков нервно усмехнулся.
— Фантазии. Сейчас модно выдумывать.
— Мою маму звали Ирина Мартынова, — спокойно продолжила Алёна. — Она работала у вас в приёмной. Молодая, доверчивая. Вы дарили ей цветы, говорили красивые слова, а потом узнали, что вам выгоднее жениться на другой. На дочери влиятельного человека. Ирина забеременела, пришла к вам — и вы дали ей деньги, чтобы она избавилась от ребёнка.
Нина Сергеевна резко вскинула голову.
— Костя… — прошептала она. — Это правда?
Салтыков побагровел.
— Замолчи, — сказал он Алёне. — Ты ничего не докажешь.
— Докажу, — Алёна подняла конверт. — Она писала вам письма. Сначала просила встретиться. Потом просила просто помочь — на лекарства, на садик. Потом писала, что ей страшно одной. Вы не отвечали. Ни разу.
Она раскрыла конверт и достала лист, сложенный вчетверо.
— Вот. Тут даты, адрес, ваша фамилия. И фотографии. Хотите, я подойду ближе, чтобы вы увидели?
По залу пошёл гул, люди переглядывались, кто-то достал телефон, но тут же спрятал, почувствовав напряжение.
Салтыков сделал шаг вперёд, но остановился, словно боялся прикоснуться к этому листу.
— Это подделка, — выдавил он. — Понимаешь, сколько таких?
Алёна не повысила голос.
— Я не прошу денег. И фамилию вашу я не прошу — она и так у меня. Я прошу только одного: не делайте вид, что вы великий и справедливый, если вы даже собственную дочь весь вечер называли мусором.
Артём смотрел то на Алёну, то на отца. Лицо у него стало серым.
— Пап, — сказал он глухо. — Ответь. Ты… ты правда знал?
Салтыков дёрнул плечом.
— Тебя это не касается, — процедил он.
— Как это не касается? — Артём почти сорвался. — Это моя свадьба! Ты превратил её… во что?
Оксана заплакала, закрыв лицо руками. Её мать наклонилась к ней, но сама тоже смотрела на Салтыкова с ужасом.
Нина Сергеевна встала. Голос у неё был ровный, слишком ровный.
— Алёна, — сказала она, — почему вы пришли именно сегодня?
Алёна повернулась к ней.
— Я не выбирала день, — ответила она. — Я устроилась сюда на подработку. Мне нужно учиться. Мне нужно жить. Я увидела фамилию в списке на банкет — и подумала, что это совпадение. Но когда он вошёл… я сразу поняла. Я видела его фото, читала про него, слышала фамилию в детдоме. И мне стало тошно от того, что человек, который бросил нас, смотрит на меня, как на пыль под ногами, и даже не узнаёт.
Салтыков резко выхватил воздух, будто ему не хватает кислорода.
— Убери её, — сказал он охраннику, но голос уже не был уверенным.
Охранник сделал шаг, но Нина Сергеевна подняла руку.
— Не трогайте, — сказала она. — Пусть договорит.
Зал затих окончательно.
Алёна снова подняла микрофон.
— Мама погибла, когда мне было пять, — сказала она. — В аварии. Виновника отпустили почти сразу. Я уже взрослая и понимаю, почему так бывает. Когда у кого-то есть фамилия, связи, возможность замять. Я не обвиняю вас в этом прямо сейчас, хотя у меня есть вопросы, которые я задавать не буду. Мне хватило того, что я росла в детском доме и училась молчать, чтобы выжить.
Она сделала паузу и посмотрела на Артёма и Оксану.
— Я искренне желаю вам счастья. Я правда не хочу разрушать чужую жизнь. Но мне больно видеть, как человек, который должен был хоть раз подумать о моём существовании, позволяет себе унижать меня. Не как официантку. Как человека.
Алёна сняла фартук медленно, аккуратно развязала завязки, будто ставила точку.
— Я больше здесь не работаю, — сказала она и положила фартук на спинку стула рядом со сценой.
Тамада открыл рот, хотел что-то сказать, но не смог. Музыка где-то на фоне продолжала играть, но теперь звучала неуместно, как чужая шутка.
Алёна пошла к выходу. На середине зала её догнал голос Артёма:
— Подожди!
Она остановилась.
— Я… — Артём сглотнул. — Если это правда… я не знал. Клянусь, я не знал.
Алёна посмотрела на него, и ей вдруг стало жалко этого взрослого, красиво одетого человека, который в один вечер потерял почву под ногами.
— Я верю, — сказала она. — Это не твоя вина.
Салтыков стоял, опустив руки. Его жена смотрела на него так, будто впервые видела настоящего человека под дорогим костюмом.
— Костя, — тихо произнесла Нина Сергеевна. — Ты мне сейчас скажешь правду. Не ей. Мне. Смотри в глаза.
Он не поднял взгляд.
Алёна вышла на улицу. Ночной воздух был резким, влажным, от него защипало в носу. Она шла по тротуару, и ей казалось, что каждый шаг снимает с плеч чужую тяжесть. Страшно было до дрожи: завтра у неё не будет этой работы. Но внутри было светло, как после долгой болезни, когда впервые встаёшь без боли.
Она дошла до остановки, села на холодную лавку и прижала к себе сумку. В голове мелькали лица гостей, шепотки, взгляд Нины Сергеевны, серое лицо Артёма. И один момент — звук разбившегося бокала, будто щёлкнул замок.
В общежитии было душно. Соседка по комнате, Лида, сидела на кровати в халате и ела яблоко.
— Ты чего такая? — спросила она, когда Алёна вошла. — У тебя лицо, как будто тебя поездом задело.
Алёна сняла куртку, села и долго молчала.
— Меня уволили, — наконец сказала она.
— Да ты что? За что?
Алёна усмехнулась.
— Я сказала правду одному человеку. При всех.
Лида подалась вперёд.
— Какую правду?
— Я… — Алёна выдохнула. — Я дочь мэра. Того самого. И он весь вечер меня унижал, а потом я взяла микрофон.
Лида застыла с яблоком.
— Ты чего несёшь?
— Я бы тоже не поверила, — тихо сказала Алёна. — Но это так.
Сон не шёл. Алёна лежала и слушала, как кто-то хлопает дверью в коридоре, как гудит старый холодильник. В голове всё время всплывало: «детдомовский праздник». Она будто слышала это снова и снова, и вместе с тем — свой голос, который наконец не сломался.
К утру она задремала на минуту, и тут телефон завибрировал. Незнакомый номер. Алёна взяла трубку.
— Алёна Салтыкова? — спросил женский голос, деловитый, но не холодный.
— Да.
— Меня зовут Марина Павловна Воронцова. Я журналист. Я была вчера на свадьбе. То, что вы сделали… это очень смело.
Алёна прижала телефон к уху крепче.
— Смело или глупо, — пробормотала она.
— Люди уже обсуждают, — продолжила Марина Павловна. — Видео расходится, хотя там мало что видно, но слышно хорошо. Одни поддерживают, другие, конечно, ругают. Я хочу сделать материал, но не ради скандала. Я хочу, чтобы вы рассказали всё спокойно, с документами, без крика. За интервью и работу с материалами я могу предложить вам гонорар — пятьдесят тысяч рублей.
Алёна на секунду закрыла глаза. Пятьдесят тысяч — это оплата общежития, зимняя куртка, лекарства, нормальная еда. Это возможность не зависеть от случайных подработок.
— Я подумаю, — сказала она.
— Подумайте, — спокойно ответила журналист. — И знайте: вы уже не одна. Вам будут писать. Не отвечайте на оскорбления. Если решитесь — звоните, я на связи.
Алёна положила трубку и открыла телефон. Сообщения действительно сыпались одно за другим. В одних писали: «Держись, девочка», «Ты молодец», «Наконец-то кто-то сказал правду». В других — злые слова, обвинения, грязь.
Лида проснулась и уставилась на экран.
— Ого… — выдохнула она. — Ты теперь… везде?
— Похоже, — Алёна выключила телефон. — Только радости от этого мало.
В коридоре кто-то постучал. Лида выглянула.
— К тебе, кажется.
Алёна вышла и увидела у двери мужчину в очках, аккуратно одетого, с усталым лицом. Он держал в руках пакет, будто не знал, куда его деть.
— Можно? — спросил он тихо. — Я… Алёну ищу.
— Это я, — Алёна насторожилась.
Он замялся.
— Меня зовут Артём, — сказал он, и Алёна почувствовала, как внутри всё сжалось, хотя она уже знала этот голос. — Вчера… на свадьбе.
Лида, не выдержав, шепнула:
— Я в комнату. Если что — кричи.
Алёна кивнула и открыла дверь.
В комнате было тесно: две кровати, старый шкаф, стол, на котором лежали учебники. Артём сел на край стула, будто боялся занять слишком много места.
— Я не знал, как прийти, — начал он. — Ночью почти не спал. У нас там… всё развалилось. Мама… — он выдохнул. — Мама собрала вещи и уехала к сестре. Сказала, что подаст на развод.
Алёна молчала, глядя на его руки. Они дрожали.
— Оксана в истерике, — продолжил он. — Говорит, что она не так мечтала о своей свадьбе. Я тоже. Но дело не в свадьбе. Я… — он поднял глаза. — Скажи честно. Ты уверена?
Алёна достала тот самый конверт и положила на стол.
— Вот письма, — сказала она. — Вот фото. Вот выписка из детского дома. Я не хочу тебя убеждать. Ты взрослый человек. Посмотри сам.
Артём осторожно развернул один лист, пробежался глазами. На лице у него что-то дрогнуло.
— Это почерк отца, — прошептал он. — Вот тут… пометка. Я узнаю. Он так всегда писал на бумагах, когда сердился.
Алёна почувствовала, как у неё холодеют пальцы.
— Мне жаль, — сказала она наконец. — Я не хотела, чтобы твоя жизнь… ломалась.
— Не ты сломала, — Артём резко покачал головой. — Он сломал. Давно. Просто мы не знали.
Он помолчал, потом добавил почти шёпотом:
— Можно я скажу странную вещь?
— Скажи.
— Я всегда хотел сестру, — выдавил он и попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — А теперь она появилась, и я даже не знаю, как это… правильно. Я не прошу, чтобы ты меня любила. Я вообще ничего не прошу. Но если ты позволишь… я бы хотел узнать тебя. Не как в новостях. Как человека.
Алёна смотрела на него и вдруг увидела в нём не богатого жениха со свадьбы, а того самого мальчишку, который всю жизнь старался быть хорошим сыном и сейчас впервые понял, что отец может быть чужим.
— Я не умею в такие отношения, — честно сказала она. — Меня не учили. Я привыкла всё сама.
— Я тоже, — признался Артём. — Только у меня было больше денег, а толку… мало.
Алёна хмыкнула, и в этом звуке впервые за вечер появилось что-то живое.
— Ты голодный? — вдруг спросила она, сама удивившись вопросу. — У меня есть чай и хлеб. И ещё варенье, Лида принесла.
Артём моргнул.
— Я… да. Наверное.
Алёна поставила чайник. Руки всё ещё дрожали, но теперь дрожь была другой — не от страха, а от того, что в её жизни внезапно появилась дверца, которая раньше была закрыта намертво.
Пока закипал чай, Артём оглядел комнату.
— Тебе тут… тяжело, да?
— Тут по-настоящему, — ответила Алёна. — Не красиво, зато честно.
— Я хочу помочь, — тихо сказал он. — Не деньгами, если ты не хочешь. Я могу… я не знаю. Устроить тебя на нормальную работу? Или помочь с учёбой?
Алёна разлила кипяток по кружкам.
— Не надо устраивать меня, — сказала она. — Я сама. Если хочешь помочь — просто не исчезай. И не делай вид, что этого не было.
Артём кивнул.
— Не исчезну.
В дверь тихо постучали, и Лида просунула голову.
— Живы? — спросила она подозрительно.
— Живы, — Алёна повернулась к ней. — Лида, это Артём. Он… мой брат.
Лида открыла рот, закрыла, потом сказала:
— Ну… тогда чай всем.
Артём вдруг рассмеялся — коротко, нервно, но по-настоящему.
— Спасибо, — сказал он Лиде. — Я, честно, думал, меня отсюда выгонят.
— Я бы выгнала, — буркнула Лида. — Но Алёна у нас упрямая.
Алёна посмотрела в окно. За стеклом шёл обычный день: люди торопились, автобус тормозил у остановки, кто-то ругался по телефону. Мир не рухнул, хотя Алёне казалось, что после вчерашнего он обязан был треснуть пополам.
Телефон снова завибрировал. Сообщение от журналистки: «Если решитесь, я приеду туда, где вам удобно. И, пожалуйста, берегите себя».
Алёна положила телефон рядом и сделала глоток чая.
— Знаешь, — сказала она Артёму, — я не хочу мстить твоему отцу. Я устала от злости ещё в детдоме.
— А чего ты хочешь? — спросил он.
Алёна задумалась.
— Чтобы меня больше не называли никем, — ответила она. — Даже если я в фартуке. Даже если у меня нет денег. Я хочу остаться человеком. Вот и всё.
Артём молча кивнул, будто понял наконец что-то важное, чему его не учили ни в семье, ни в дорогих школах.
Алёна вдруг ощутила, что свобода — это не громкие слова и не аплодисменты зала. Это возможность сказать правду и не сломаться, даже если потом придётся снова искать работу и считать копейки. Ей было страшно, но рядом впервые за долгое время появилось что-то похожее на поддержку — неловкую, новую, ещё не проверенную, но настоящую.
Если вам понравилась история просьба поддержать меня кнопкой палец вверх! Один клик, но для меня это очень важно. Спасибо!