Алиса приехала в Заводь в пятницу вечером, когда солнце уже садилось за лес.
Маршрутка высадила её на обочине разбитой дороги — дальше водитель не поехал.
— Тут рядом, — кивнул он в сторону поля. — Минут двадцать пешком. Тропа есть.
— А обратно когда?
— В понедельник утром. Тут же буду, в девять. — Он посмотрел на неё оценивающе. — Одна едешь?
— К бабушке. На выходные.
Водитель хмыкнул, но ничего не сказал. Захлопнул дверь, и маршрутка укатила, оставив Алису одну на пустынной дороге.
Она подхватила рюкзак и пошла по тропе.
Поле было заросшим, трава по пояс. Вдалеке темнел лес — густой, непроницаемый. Тропа петляла между кочек и уходила к деревьям.
Алиса шла, слушая тишину. Никаких звуков — ни птиц, ни ветра. Только шорох её шагов по траве.
Деревня появилась внезапно.
За поворотом тропы — десяток покосившихся изб, огороды, колодец посредине. Всё серое, старое, будто застывшее во времени.
Дом бабушки был крайним. Алиса постучала — никто не ответил. Толкнула дверь — заперто.
Странно. Бабушка знала, что она приедет.
— Марью ищешь? — раздался голос за спиной.
Алиса обернулась. У забора стояла женщина лет пятидесяти — в тёмном платке, с землистым лицом и тяжёлым взглядом.
— Да. Вы не знаете, где она?
— На болоте, — женщина кивнула в сторону леса. — Ягоды собирает. Вернётся к ночи.
— К ночи? Уже почти темно.
— Здесь все так ходят. — Женщина пристально посмотрела на Алису. — Ты внучка?
— Да.
— Первый раз?
— Давно не была. Лет десять.
Женщина помолчала.
— Зина я. — И, будто между делом, добавила: — Зря приехала. Не ко времени.
— Что?
Но Зина уже разворачивалась и уходила к своему дому. Скрылась за дверью, будто её и не было.
Алиса осталась одна.
Она решила подождать на крыльце.
Села на ступеньки, достала телефон — проверить, может, бабушка писала. Экран мигнул: «Нет сети».
Алиса встала, подняла телефон выше. Прошлась по улице. Нигде ни одной палочки.
«Глухомань», — подумала она и почувствовала раздражение, как спасательный круг: злиться было проще, чем бояться.
Деревня вокруг молчала. Из труб нескольких домов тянулся дым, но людей не было видно. Ни стариков на лавочках, ни детей, ни собак. Только окна — тёмные, неподвижные, будто глядят в ответ.
Алиса вернулась к дому Марьи и снова села ждать.
Стемнело быстро. Фонарей в деревне не было — только редкие огоньки в окнах. Алиса включила фонарик на телефоне, осветила крыльцо.
И тут услышала.
Пение.
Тихое, протяжное, идущее откуда-то издалека. Женские голоса — много голосов, сливающихся в унисон. Мелодия была старой, странной, цепляющей за что-то глубокое в памяти, словно её уже когда-то слышали.
Алиса встала, прислушалась.
Пение шло со стороны леса.
Она сделала шаг к краю деревни, всмотрелась в темноту. Между деревьями мелькнул свет — тусклый, зеленоватый. Потом ещё один.
Огоньки двигались.
— Не ходи туда, — раздался шёпот.
Алиса вздрогнула, обернулась. Рядом стояла девочка лет двенадцати — худенькая, с длинной косой и слишком серьёзным лицом.
— Ты кто?
— Света. — Девочка кивнула на соседний дом. — Живу вон там. Не ходи в лес. Сегодня их ночь.
— Чья?
— Болотниц, — Света понизила голос. — Они каждое полнолуние выходят. Поют, зовут. Кто пойдёт — не вернётся.
Алиса подняла глаза. Луна висела полная, жёлтая, огромная.
— Это сказки, — сказала она неуверенно.
— Нет. — Света отступила. — Сиди дома. Не выходи до утра. И окна закрой.
Девочка исчезла в темноте так быстро, будто растворилась.
Алиса стояла, слушая пение. Оно становилось громче. Ближе.
Она вернулась на крыльцо и прижалась спиной к двери.
Марья вернулась около полуночи.
Алиса услышала шаги и вскочила. По улице шла старуха — согнувшись, с корзиной в руках. Лицо осунувшееся, глаза запавшие, будто она несла не ягоды, а тяжесть.
— Бабушка!
— Алиска? — Марья подняла голову. — Ты зачем приехала?
— Ты же сама звала. Сказала, что плохо себя чувствуешь.
Марья молча достала ключ, открыла дверь. Зашла внутрь, зажгла керосиновую лампу. Алиса последовала за ней.
Изба была небольшой, тёмной, пахло сыростью и травами. Марья сняла платок, тяжело села на лавку.
— Не звонила я тебе, — сказала она. — Телефон у меня месяц как сломан. Вон лежит, в ящике.
У Алисы похолодело внутри.
— Но… мне звонили с твоего номера.
Марья подняла на неё глаза — и в них было не удивление. Усталость.
— Значит, не я. — Она выдохнула. — Они умеют. И сеть умеют. На минутку. На одну.
— Кто — они?
Марья не ответила. Встала, подошла к окну и задёрнула занавеску так резко, будто отрезала ночь от дома.
— Ложись спать. И не смотри в окна. Что бы ни услышала — не смотри.
Алиса легла на печку, укрылась старым одеялом. Не спала. Слушала.
Пение продолжалось. То усиливалось, то затихало. Голоса звали, манили. Мелодия залезала в голову, крутилась там, не отпускала.
«Иди к нам. Иди. Здесь хорошо. Здесь тихо. Навсегда».
Алиса зажмурилась, зажала уши руками.
Не помогло.
Она встала, подошла к окну и, против самой себя, приподняла край занавески.
За окном стояли женщины.
Десятки женщин в длинных мокрых платьях, с распущенными волосами. Кожа у них была серой, а глаза — чёрными провалами. Они стояли неподвижно и смотрели на дом.
И пели.
Алиса отшатнулась, уронила занавеску.
— Видела? — тихо спросила Марья из темноты.
— Да.
— Это болотницы. Каждый месяц приходят. Ищут, кого забрать.
— Зачем?
Марья долго молчала, будто выбирала слова, которые не пробьют пол и не разбудят тех, кто под окнами.
— Болото требует своё. Раз в месяц. Если не дать — оно само возьмёт. Вода поднимется, потянет дома, утащит деревню. Раньше… раньше выбирали. Стариков, больных. Отводили в лес, оставляли. — Она сглотнула. — Теперь людей мало. Некого выбирать. Вот они и зовут со стороны.
Алиса опустилась на лавку.
— Это я? Меня позвали?
— Да.
— Почему?
— Молодая. Здоровая. — Марья посмотрела на неё так, будто ей стыдно было отвечать. — Им такие нужны.
— Но я не пошла.
— Хорошо, — выдохнула Марья. — Значит, может, переждём. До утра они должны уйти.
Ночь тянулась бесконечно.
Иногда в дверь стучали — мягко, настойчиво. Потом скребли ногтями по дереву. Алиса сидела на печке, обняв колени. Марья дремала, вздрагивая от каждого звука.
В какой-то момент пение смолкло.
Тишина стала оглушающей.
Алиса затаила дыхание.
Потом голос — прямо за окном, тихий, ласковый:
— Алиса. Выйди.
Она не ответила.
— Алиса, нам нужно поговорить. Выйди, пожалуйста.
Голос был знакомым. Алиса похолодела.
Это был голос матери.
— Мама? — прошептала она.
— Да, солнышко. Это я. Выйди.
Алиса сжала кулаки.
— Мама умерла пять лет назад, — сказала она громче, будто убеждала не их — себя.
— Не умерла. Я здесь. В лесу. Меня забрали. Но ты можешь меня спасти. Выйди.
Алиса встала. Шагнула к двери.
— Не смей! — Марья вскочила так резко, что лампа дрогнула. — Это не она! Не твоя мать!
— Но голос…
— Они умеют, — прошипела Марья. — Слышишь? Умеют.
За окном голос изменился. Стал жёстким, шипящим:
— Откройся. Откройся, или мы возьмём тебя силой.
Дверь затряслась. Петли заскрежетали.
Марья схватила Алису за руку, потащила к печке.
— Залезай! Там лаз в подпол. Прячься!
Алиса нырнула в узкий проход за печкой и спустилась в тёмное пространство под полом. Марья задвинула заслонку.
Алиса сидела в темноте, слушая.
Наверху что-то грохотало. Дерево трещало. Марья что-то кричала — не слова, а как будто выталкивала из себя воздух, который должен был стать преградой.
Потом — тишина.
Долгая, мёртвая.
Алиса ждала. Час. Два. Сердце билось так, будто стучали уже в неё.
Наконец она рискнула выбраться.
Поднялась в избу.
Марьи не было. Дверь распахнута настежь. На пороге — мокрые следы. Много следов, ведущих к лесу.
И платок Марьи. Брошенный на земле.
Алиса стояла на пороге, глядя на рассвет.
Деревня была не просто тихой — пустой. Ни дыма из труб, ни огней, ни шороха. Только туман, стелющийся по земле, и вода в низинах, будто лужи стали глубже за ночь.
Она пошла по тропе — той, что вела к дороге. Шла быстро, почти бежала.
Тропа вывела к полю. Но поле изменилось.
Вместо травы — вода. Мутная, стоячая, с островками осоки. Болото.
Дороги не было.
Алиса остановилась, огляделась. Куда идти?
Вправо — болото. Влево — лес. Прямо — тоже болото.
Она попробовала пройти по краю — земля ушла под ногами, вода хлюпнула, холодно подхватила обувь. Алиса отпрянула.
Достала телефон. Сети нет. GPS не ловит. Батарея — пятнадцать процентов.
Она вернулась в деревню.
Три дня Алиса искала выход.
Обходила Заводь по кругу. Везде вода. Болото наступало, границы суши сжимались.
Еды не было. В покинутых домах она нашла немного муки, сухарей, пару банок варенья. Воду брала из колодца — мутную, с затхлым запахом. Пить было тяжело, но выбора не было.
По ночам приходили болотницы. Стояли у домов, пели, звали. Алиса пряталась в разных избах, не отвечала.
На четвёртый день она увидела Свету.
Девочка сидела у колодца и болтала ногами, будто это обычный летний вечер.
— Ты осталась, — сказала она без удивления.
— Я не могу уйти. Везде вода.
— Знаю. Так всегда. Деревня не отпускает. Пока не получат своё.
— Что — своё?
Света посмотрела на неё спокойно.
— Жертву. Ту, что они позвали.
Алиса опустилась на землю рядом.
— Я не хочу умирать.
— Тогда найди другую. — Света пожала плечами. — Позови кого-нибудь. Скажи, что умираешь, что нужна помощь. Кто-то приедет. Отдашь его — сама уйдёшь.
— Это… чудовищно.
— Такие правила, — сказала Света и встала. — Думай. Время есть. Но не вечно.
Она ушла.
Алиса сидела у колодца, глядя на небо.
Телефон в кармане внезапно ожил. Одна палочка сигнала. Одна.
Алиса схватила его, открыла контакты.
Лена. Подруга. Москва. Машина. Она бы приехала.
Пальцы зависли над экраном.
«Позвать её? Сказать, что мне плохо?»
Лена приедет. Она добрая. Отзывчивая. Бросит всё.
И попадёт в ловушку.
«Но я выберусь. Я буду жить».
Алиса набрала номер. Палец над кнопкой вызова.
Секунда. Две.
Она опустила телефон.
Не может.
Сигнал пропал.
Алиса исхудала, ослабла. Еды почти не осталось. Вода из колодца стала совсем мутной, с привкусом железа и сырости.
Болото подступало ближе. Уже половина деревни была под водой. Дома оседали, кренились, уходили в трясину.
Ночами болотницы подходили всё ближе. Стучали в двери, царапали стены.
— Иди к нам, Алиса. Всё равно не уйдёшь. Иди сама. Легче будет.
Алиса сидела в последней уцелевшей избе и смотрела в окно на туман.
Может, правда? Может, пойти? Закончить это?
Телефон снова ожил. Две палочки.
Входящий звонок. Лена.
Алиса смотрела на экран, как на нож.
Потом звонок сбросился.
Пришло сообщение: «Лис, ты где? Не выходишь на связь. Волнуюсь. Позвони».
Алиса набрала ответ: «Всё нормально. Просто плохая связь. Не волнуйся».
Отправила.
Положила телефон.
За окном болотницы пели.
Ещё через три дня Алиса поняла: она умрёт здесь.
Сил не осталось. Вода подошла к последнему дому. Есть было нечего.
Она лежала на лавке, смотрела в потолок.
«Прости, мама. Прости, бабушка Марья. Я не смогла».
Дверь скрипнула.
Алиса повернула голову.
На пороге стояла женщина в мокром платье, с длинными волосами. Лицо серое, глаза — чёрные.
— Пришла, — сказала болотница. — Наконец.
— Да, — выдохнула Алиса. — Пришла.
— Тогда иди, — женщина протянула руку. — Время вышло.
Алиса поднялась. Шагнула к двери.
И тут зазвонил телефон.
Она остановилась. Вытащила его из кармана.
Лена. Снова.
Алиса посмотрела на экран. Потом на болотницу.
— Подожди, — прошептала она.
Взяла трубку.
— Лис! Слава богу! — голос Лены дрожал. — Ты где? Что случилось?
Алиса открыла рот. Закрыла.
«Скажи. Скажи, что тебе плохо. Скажи, где ты. Она приедет. И ты уйдёшь».
Болотница смотрела на неё спокойно. Ждала.
— Лена, — начала Алиса.
— Где ты?!
Алиса сглотнула.
— Лена… я люблю тебя. Ты лучшая подруга.
— Что? Лис, ты странно говоришь. Ты где?!
— Неважно. Просто… береги себя. Хорошо?
Она повесила трубку. Выключила телефон.
Посмотрела на болотницу.
— Я готова.
Женщина улыбнулась и взяла её за руку.
Рука была холодной. Мокрой. Будто из колодца.
Они вышли из дома.
Утром маршрутка остановилась на обочине.
Водитель посмотрел на пустую дорогу, на поле — мокрое, уходящее в туман.
— Странно, — пробормотал он. — Обещала же в понедельник.
Подождал десять минут. Никто не вышел.
Пожал плечами и поехал дальше.
Деревня Заводь стоит пустая.
Дома рушатся, болото наступает. Скоро от неё ничего не останется.
Но раз в месяц, в полнолуние, где-то вдруг просыпается сеть. На минуту. На одну.
И звонят телефоны.
Чужие телефоны, в чужих карманах, в далёких городах.
Знакомые голоса просят о помощи. Зовут приехать.
И кто-то едет.
По дороге через поле. К деревне, которой нет на картах.
