Алина с самого детства отличалась редкой для своего возраста внутренней цельностью. Она точно знала, что ей нужно, а чего — категорически нет. Поэтому всякий раз, когда в детский дом приезжали потенциальные усыновители — или, как говорили между собой воспитатели, «на просмотр», — девочка старалась найти потайное место и спрятаться подальше. Ей совершенно не хотелось, чтобы её удочерили. В её мире на это была веская и непоколебимая причина: у неё уже был папа. Она просто обязана была ждать, пока он её найдёт. Или же она сама разыщет его. Правда, Аля не могла быть до конца уверена, знает ли отец о её существовании. Но она верила в это всей душой.
Однажды, заметив, что девочка в очередной раз юркнула под широкий обеденный стол, воспитательница Мария Ивановна решительно подошла и вытащила её оттуда. Алина была необычайно хорошенькой девочкой, с умными, проницательными глазами, и на фоне остальных воспитанников она заметно выделялась.
— Ну что это за поведение, Алина? Зачем ты прячешься? — с лёгким упрёком спросила воспитательница, держа девочку за руку. — Нельзя так бегать от своего же счастья. Посмотри на себя — тебя наверняка выберут первой, ты у нас самая красивая.
Аля пыталась вырваться, но женщина крепко держала её. Тогда Мария Ивановна прикрикнула на ребёнка, повысив голос:
— Да что с тобой такое, а? В изолятор захотела обратно?
В изолятор Аля возвращаться не хотела. Она уже успела там побывать из-за своих прежних проделок и хорошо запомнила, каково это — сидеть в одиночестве в пустой комнате.
Всё произошло именно так, как и предсказывала Мария Ивановна. Алю выбрали сразу — миловидная пара, мужчина и женщина, которые выглядели вполне доброжелательными. Но сердце девочки было занято другой мыслью: где-то там, в большом мире, есть её настоящий папа, и поэтому чужие люди ей были не нужны.
Ровно через неделю девочку вернули обратно в детский дом. Женщина, которая всего семь дней назад с умилением смотрела на Алю, теперь говорила возбуждённо и с явным раздражением, её слова вырывались перекошенными от злости:
— Вы знаете, это просто не ребёнок, а какое-то исчадие ада! Ведёт себя, как дикий зверёк из леса! Она совершенно никого не слушает и не воспринимает. Ей, наверное, лечиться нужно — представляете, она нашего кота покусала!
Директор детского дома, Людмила Степановна, и присутствовавшие воспитатели смотрели на стоящую рядом спокойную и тихую Алю с абсолютным недоумением. Эти рассказы никак не вязались с образом их воспитанницы.
— Алина, — осторожно начала директор, — может быть, ты нам сама что-нибудь объяснишь? Хоть что-нибудь.
Девочка лишь удивлённо приподняла бровки.
— Объяснить? А что именно?
— Ну почему ты так себя вела там, в новой семье? — терпеливо продолжила Людмила Степановна. — Разве ты не понимала, что из-за такого поведения тебя могут вернуть обратно к нам?
— Понимала, — тихо, но чётко ответила Аля. — Я именно этого и хотела. Мне не надо было ни к кому уходить. У меня есть папа, и мы с ним обязательно встретимся.
Директор растерянно перевела взгляд на Марию Ивановну, затем снова на девочку.
— Ладно, иди пока в свою комнату, — вздохнула она.
Когда Аля вышла, Людмила Степановна обернулась к воспитателям.
— Так, что же это за история с папой? Откуда она у неё взялась? О ней в личном деле ничего нет.
Одна из воспитательниц, та самая Мария Ивановна, тяжело вздохнула, собираясь с мыслями.
— Дело в том, что было это довольно давно, больше года назад. Мы тогда гуляли с группой в парке. К Алине внезапно подбежала какая-то пожилая женщина, сунула ей в руку фотографию и начала кричать: «Алина, это твой папа! Найди его, и тогда всё у тебя будет хорошо!» Я её быстро прогнала, конечно. Но девочка с того момента будто подменилась. Эта фотография стала для неё самой главной вещью на свете. Мы пытались её забрать — у неё начиналась такая истерика, что приходилось даже врача вызывать. Решили пока не трогать, думали, подрастёт — забудет.
— И вы ничего об этом мне не доложили? — укоризненно спросила директор.
— Людмила Степановна, у нас же несколько сотен детей на попечении, — виновато пожала плечами воспитательница. — Мы не стали докладывать о таком единичном инциденте. Да и женщина та была, на вид, не совсем в себе — похожая на бродячую сумасшедшую.
Директор кивнула, обдумывая услышанное.
— Хорошо, я поняла ситуацию. Если прячется — пусть пока прячется. Не нужно больше предлагать её на просмотр потенциальным родителям. Посмотрим, может, со временем эта навязчивая идея у неё пройдёт сама собой.
После того как все разошлись, Людмила Степановна достала из шкафа личное дело Алины. История девочки была типично-печальной. Её привезли в детдом из обычной квартиры, где молодая мать вела разгульный образ жизни. Соседи давно жаловались на шумные сборища, но полиция ничего не могла доказать — при проверках всё всегда было тихо. Мать нашли мёртвой от передозировки. Трёхлетняя Аля случайно открыла дверь и вышла на лестничную площадку, где её и заметила соседка. Никаких документов, удостоверяющих личность матери, не нашлось. Таинственная старуха, подкинувшая фотографию, могла быть кем угодно — и дальней родственницей, и просто случайной сумасшедшей. «Что ж, теперь уже не разобраться», — с грустью подумала директор, закрывая папку.
Время шло. Алина часто доставала заветную, уже потрёпанную по краям фотографию и подолгу рассматривала её. На снимке был очень красивый мужчина. Девочка часто ловила себя на том, что стоит перед зеркалом и сравнивает свои черты с его чертами. Да, сходство было несомненное — тот же разрез глаз, те же скулы. Эта уверенность согревала её изнутри.
Однажды их группу повели на детский спектакль в театр. Проходя мимо открытого летнего кафе, Аля вдруг замерла на месте, будто вкопанная. Она увидела его. Сомнений не было — она знала это лицо наизусть, каждый изгиб бровей, каждую морщинку у глаз.
— Алина, идём, не задерживай группу! Мы можем опоздать на начало! — позвала её воспитательница.
Девочка послушно зашагала дальше, но не могла оторвать взгляда от того столика. Мужчина о чём-то оживлённо спорил с очень красивой, нарядной женщиной. Она что-то горячо доказывала, а он лишь отрицательно качал головой. Потом она попыталась его поцеловать, но он мягко, но твёрдо отстранил её. Эта кукольно-идеальная женщина Але тоже не понравилась.
Тогда у неё созрел чёткий план: дойти со всеми до театра, а потом незаметно сбежать и успеть вернуться к кафе, чтобы поговорить с тем мужчиной. Она должна была успеть всё ему рассказать. Всё обязательно должно получиться.
***
Евгения Петровна в последнее время охотно брала ночные смены. После того как муж ушёл к молоденькой аспирантке, ночное одиночество в их некогда общей квартире ощущалось с особой, давящей силой. Днём же было проще — больше дел, а после ночной работы она могла спокойно выспаться. Подруги постоянно её уговаривали, твердили, что пора забыть неверного, начать жить заново, но желания строить новые отношения у Евгении не возникало.
Она уже не любила мужа и никогда бы не простила ему измену, но и сил на поиск кого-то другого не было. Когда подруги становились особенно настойчивыми и пытались её с кем-то познакомить, Евгения отшучивалась. Рассказывала, что работает патологоанатомом и получает особое, по их мнению, удовольствие, прикасаясь скальпелем к холодной плоти. А потом добавляла, что у того, кого они ей подыщут, сердце может оказаться слабым, и им неловко будет встретиться на её рабочем месте. Мужчин после таких признаний, как правило, «сдувало». Подруги ругались на её чёрный юмор, а она лишь хохотала и просила больше не заниматься ерундой.
— Девчонки, хороших мужчин и так не густо, — смеялась она. — Берегите их для себя.
Сегодняшняя смена начиналась спокойно. Коллега, которого она сменяла, уже собирался домой.
— Праздники все позади, обычные будни, так что, скорее всего, будет тихо, — сообщил он. — Я сегодня вообще почти без дела просидел. Тебе, гляди, тоже повезёт. В холодильнике несколько тел, но все — отказники.
«Отказниками» они называли тех, чьи родственники по каким-то причинам отказывались от проведения вскрытия. Евгения кивнула, надела халат и приготовилась к работе. Тишина в морге была привычной и почти успокаивающей.
Причина смерти в таких случаях обычно была очевидна и не вызывала вопросов. Чаще всего это были очень пожилые люди или тяжелобольные пациенты, чей уход стал закономерным завершением. Евгения только собралась заварить себе чай — как раздался резкий звонок. «Ну вот, сглазила», — с досадой подумала она.
В дверь заглянул дежурный санитар.
— Евгения Петровна, вас. Нового привезли.
— Сейчас, иду. Откуда?
— Прямо из кафе в центре. Подозрение на отравление. Шум был — все скорые в районе, наверное, слышали.
Евгения нахмурилась.
— В кафе отравился? Несвежей едой, что ли?
— Да только, похоже, не едой, — санитар понизил голос, хотя вокруг никого не было. — А его спутница его, понимаете, травинула. Мы как раз подъехали, когда её полицейские скручивали. А она всё норовила ногой тело пнуть, пока её в машину не загрузили. Страсти, я вам скажу.
Евгения лишь покачала головой.
— Не успела отъехать одна машина со скандалисткой, подъехала вторая с ним. Правду говорят, стоит только день начать — и понеслась.
Работа заняла несколько часов. Лишь ближе к полуночи Евгения вышла на улицу, чтобы немного перевести дух и подышать прохладным воздухом. Она присела на скамейку у служебного входа и внезапно заметила девочку.
Та стояла в тени разлапистого клёна и пристально, не отрываясь, смотрела прямо на неё. Картина в сумраке была жутковатой: пустынная территория, тусклый фонарь, здание морга и одинокая девочка, которой здесь явно не место.
— Привет, — осторожно позвала Евгения. — Ты что тут делаешь одна? Уже поздно.
Девочка сделала несколько шагов вперёд, выйдя из тени. Её лицо было серьёзным и сосредоточенным.
— Я жду папу. Наконец-то нашла его. Он там у вас. А когда он выйдет?
Евгения замерла, почувствовав холодную тяжесть в груди.
— Папу?.. А кто твой папа, милая?
— Ну, он в светлом костюме. Он был в том кафе, — твёрдо сказала девочка.
Евгения всё поняла. Это был тот самый мужчина. Она медленно поднялась со скамейки.
— А почему ты говоришь «наконец-то»? Ты его искала?
Девочка подошла ещё ближе. В её глазах горела такая непоколебимая уверенность, что взрослой женщине стало не по себе.
— Да, я его давно искала. У меня была его фотография. И вот сегодня я его увидела в кафе. Пришлось даже сбежать от воспитателей, чтобы с ним поговорить. А он всё не выходит… — в её голосе прозвучали первые нотки тревоги.
«Как ей сказать? Как объяснить ребёнку, что этот человек больше никогда не выйдет?» — в панике металась мысль в голове Евгении.
— А где твоя мама? — спросила она, чтобы выиграть время.
— Не знаю, — просто пожала плечами девочка. — Я из детского дома.
Евгения почувствовала, как что-то холодное и тяжёлое сжало ей горло.
— Так ты… сбежала из детдома?
— Пожалуйста, только не сообщайте туда! — глаза девочки вдруг наполнились мольбой. — Они сразу меня заберут, а я даже не успею ему сказать, что я его дочь! Он вот выйдет, я ему всё расскажу, и тогда уже можете звонить кому угодно! Он меня точно в обиду не даст, я знаю!
Евгения стояла, парализованная этой просьбой. Как произнести слова, которые навсегда погасят этот надеющийся взгляд? А вдруг это и не его дочь? Просто совпадение? Но звонить в детский дом и сдавать девочку, которая с такой верой ждёт отца… Рука не поднималась.
— Да вы идите, не беспокойтесь, — словно прочитав её колебания, сказала девочка. — Я тут ещё посижу. У вас же работа.
И Евгения, к собственному стыду, почувствовала почти физическое облегчение. Она, как последняя трусиха, кивнула и почти побежала обратно в здание. Прислонившись к прохладной стене в коридоре, она несколько секунд просто дышала, пытаясь собраться. Потом позвала санитаров.
— Пойдёмте. Будем того, из кафе, вскрывать.
Когда тело подготовили, а она взяла в руку привычный скальпель, случилось нечто необъяснимое. Лезвие едва коснулось кожи на груди — и раздался тихий, сдавленный стон. Евгения замерла. Такого рефлекса у мёртвого тела быть не могло.
— Вы видели? — тихо спросила она у санитара, стоявшего напротив.
Тот только широко раскрытыми глазами смотрел на тело.
Она быстро отбросила инструмент и схватила руку мужчины. Тело было прохладным, но не окоченевшим. Или ей показалось? Нет, под пальцами был слабый, едва уловимый пульс!
— Стойте! — резко скомандовала она, хватая стетоскоп. Приложив мембрану к груди, она замерла, вслушиваясь. Тихий, замедленный, но совершенно отчётливый стук сердца.
— Пульс есть! Скорую, бегом! Сейчас же!
Пока санитары в панике звонили в «неотложку», Евгения стремительно осматривала мужчину. Симптомы, теория, давние знания из института всплывали в памяти. Временный яд. Существуют редкие составы, которые вводят организм в состояние, имитирующее смерть. Если не ввести противоядие — человек умирает по-настоящему. Но если в организме уже есть какой-то следовый элемент антидота (после курса лечения от чего-либо, например), то может развиться именно такая глубокая кома, пограничное состояние, которое легко принять за смерть.
Скорая примчалась через считанные минуты. Евгения, отдавая распоряжения, на мгновение мельком увидела в окно ту самую девочку. Та стояла, вжавшись в ствол дерева, и огромными глазами смотрела, как тело мужчины, которого привезли мёртвым, снова, теперь на каталке, бережно грузили в реанимобиль.
Евгения и думать о ней забыла в этой суматохе. И только когда машина с мигалкой умчалась в ночь, она снова вышла во двор. Девочка всё ещё стояла там, теперь её лицо было бледным от потрясения и надежды.
— Давай договоримся, — быстро сказала Евгения, подходя к ней. — Я узнаю, в какую больницу его повезли. Я найду его и расскажу ему о тебе, как только он придёт в себя. Обещаю. А ты мне скажешь, из какого ты детского дома, где тебя искать. Но ты не можешь ночевать на улице, тебе нужно вернуться.
Девочка смотрела на неё с бездонным доверием и страхом.
— Вы… вы не обманете? Вы точно ему всё расскажете?
— Клянусь, — твёрдо сказала Евгения, и в этот момент она сама поверила в необходимость этого обещания.
***
Утром, едва начался рабочий день в больнице, Евгения уже звонила в реанимацию.
— Дмитрий, это Евгения. Как там ваш «новорождённый», Виталий Николаевич?
— Жив, — послышался весёлый голос коллеги. — Слаб ещё, но прогноз хороший. Очнулся ненадолго, потом снова отрубился. Организм восстанавливается.
— Можно к нему?
— Ну, вообще-то, посещения в реанимации… но для тебя, думаю, сделаем исключение. Ты же хочешь удостовериться, что мы его тебе обратно не привезём? — пошутил Дмитрий.
— Что-то вроде того, — улыбнулась Евгения в трубку.
Дмитрий встретил её внизу. Он был её старым знакомым, они когда-то начинали учиться вместе.
— Красивая ты женщина, Евгения, — с лёгкой, ненавязчивой улыбкой сказал он, провожая её по коридору. — И имя красивое. И почему ты ни разу не согласилась со мной ни в кино сходить, ни просто на кофе?
Евгения рассмеялась.
— Ты меня, Дим, ни разу и не звал.
Он на мгновение стал серьёзным.
— Не звал, потому что знал — ты замужем. И с тобой это бесполезно.
— У тебя устаревшая информация, — бросила она через плечо, заходя в лифт. — Я уже в разводе.
Дмитрий остался стоять с нарочито глупым выражением лица, явно обрабатывая эту новость.
Мужчина в палате полулёжа смотрел в окно. Он был бледен, но сознание его было ясно. Он повернул голову на скрип двери.
— Здравствуйте, — тихо сказала Евгения.
Он с лёгким усилием приподнялся на локте, изучая её.
— Здравствуйте. Мы знакомы?
— Нет. Меня зовут Евгения. Я… патологоанатом. Тот, кто вас вчера принял.
Мужчина медленно кивнул, в его глазах мелькнуло понимание.
— Значит, это я вам должен сказать «спасибо»? За то, что не стали резать?
— Нет, не за это, — Евгения сделала шаг вперёд. Она чувствовала себя неловко. — Я здесь не для благодарностей. Я дала одно обещание. И, возможно, сейчас покажусь вам сумасшедшей… Но я должна спросить. Скажите, у вас есть дочь?
Лицо мужчины резко изменилось. Из него будто выступила вся оставшаяся кровь. Он молчал несколько секунд, затем с трудом сел на кровати, упираясь руками в матрас.
— У меня… была дочь. Её звали Вика. Она пропала шесть лет назад. Ей было полтора года. — Его голос дрогнул, но он заставил себя говорить дальше, не сводя с Евгения горящего взгляда. — Почему вы спрашиваете? Вы что-то… вы что-то знаете о ней?
Евгения почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— Я расскажу вам всё. Всё, что мне рассказала девочка, которая ждала вас вчера вечером у входа в морг.
Он слушал, не проронив ни слова, не перебивая. Когда она закончила, он резко дёрнулся, пытаясь встать.
— Мне нужно туда. В этот детский дом. Сейчас же!
— Вы не сможете! — испугалась Евгения. — Вы после реанимации, вам двигаться нельзя!
— Не смогу? — он с силой, от которой вздрогнула тумбочка, ударил кулаком по металлическому поручню кровати. — Вся моя жизнь — череда неудач с женщинами! Жена, мать моей Вики, бросила нас, когда ребёнок ещё ходить толком не умел. Я нанял няню… А та решила, что раз она заботится о дочери, то и место её — рядом со мной. Её мать, полусумасшедшая старуха, потом долго преследовала меня криками о проклятиях. Когда я няне отказал, она просто исчезла. И забрала с собой мою дочь. Её последними словами было: «Я сделаю твою жизнь адом». И у неё получилось.
Он закрыл глаза, сжав веки, будто стирая с них боль.
— Её искали всем миром. Бесполезно. Следы оборвались. — Он снова посмотрел на Евгению, и теперь в его взгляде была уже не надежда, а требовательная, хищная решимость. — Мне нужно увидеть эту девочку. Я узнаю свою Вику, даже если пройдёт двадцать лет. Я узнаю её в любом возрасте.
Он поморщился от внезапной слабости.
— Давайте так, — быстро сказала Евгения. — Я сама съезжу в этот детский дом. Всё выясню. И если это действительно… то привезу её к вам. Обещаю.
***
Директор детского дома, Людмила Степановна, долго и с недоверием разглядывала Евгению, пока та не изложила всю историю с начала до конца.
— Ох уж эта наша Аля, — с глубочайшим вздохом произнесла директор, когда рассказ был закончен. — Ну что ж, пойдёмте. Её история — в личном деле. И фотография, которую ей подбросили, тоже там. Вы сможете сравнить.
Дверь в кабинет директора приоткрылась. Виталий сидел в кресле, отвернувшись к окну. Он ждал возвращения Евгении так напряжённо, что даже укол успокоительного не помог уснуть. Он боялся верить. Боялся надеяться. Боялся снова обрушиться в бездну.
— Папа.
Тихий, срывающийся голосок заставил его резко обернуться.
В дверях, держась за руку Евгении, стояла девочка. Высокая, худенькая, с огромными серыми глазами, в которых теперь плескался целый океан страха, ожидания и мольбы.
Виталий замер. Он не дышал. Он просто смотрел. Смотрел на её лоб, на разрез этих глаз, на ту едва заметную ямочку на подбородке, которая была у его матери.
— Вика… — вырвалось у него шёпотом. Это не был вопрос. Это было узнавание. — Алинка моя…
Всё оказалось на удивление просто. Та самая пожилая женщина, подбросившая фотографию, была матерью той самой няни-похитительницы. После смерти дочери у старушки помутился рассудок, но одна идея засела в её разрушающемся сознании намертво: нужно помочь девочке, вернуть её отцу. Вот она и «помогла» — как умела, как считала нужным.
Евгения тихо вышла из кабинета, оставив внутри троих: воспитательницу, Алю-Вику и её отца, который, не в силах встать, просто протягивал к дочери дрожащие руки. Она сделала то, что должна была сделать. Можно идти домой.
— Евгения!
Она обернулась. В конце коридора, немного смущённый, стоял Дмитрий.
— Я тут… пока ты была в дороге, — он сделал шаг вперёд. — Я взял два билета. В театр. На сегодня вечер. Не знаю, что ставят, честно. Но… пойдём?
Евгения смотрела на его растерянное, вдруг ставшее очень молодым лицо и не могла сдержать улыбки. Откуда-то из глубин усталости и сегодняшнего потрясения поднималось лёгкое, почти забытое чувство.
— А что, если там будет скучно? — спросила она, играя.
— Тогда уйдём, — сразу, без раздумий, ответил он. — И пойдём туда, где будет интересно. Или просто пойдём гулять.
Она рассмеялась. Искренне, по-настоящему.
— Хорошо. Пойдём. Только дай мне пару часов — прийти в себя и в порядок привести.
Дмитрий просто счастливо улыбнулся в ответ.
А спустя полгода Виталий, теперь уже с удочерённой и официально вернувшей себе имя Викой, устроил для Евгении и Дмитрия роскошную свадьбу. Самую красивую, на какую только был способен. И самой почётной гостьей на ней была девочка с серьёзными серыми глазами, которая теперь твёрдо знала, что её папа всегда найдёт её. Как бы ни было трудно.