Глава 4: Берегом и по воде.
Признать поражение было невыносимо, но иного выхода не оставалось. Возвращаться, складывать палатки на той же самой вдавленной в землю площадке, с которой они утром, полные ложных надежд, отчаливали, - это было глумлением над собственным разумом. Каждый камень, казалось, смотрел на них знакомым углом, каждая коряга повторяла свои изгибы со зловещей точностью. Даже костёр, который разводил Иван, вёл себя иначе: дым стелился по земле, не поднимаясь вверх, а пламя разгоралось нехотя, с треском и шипением, словно подпитывалось не дровами, а их общей, накопленной за день горечью. Оно не давало тепла, лишь лизало поленья холодными, синеватыми языками, отбрасывая неровные, пляшущие тени, которые сливались с уже наступающей тьмой.
Алексея глодали изнутри ядовитые, безысходные мысли. Он сидел в стороне, не участвуя в унылых, обрывочных разговорах, машинально пережёвывая безвкусную тушёнку. Карман его куртки был очагом холода. Резная фигурка, казалось, не просто лежала там - она пульсировала ледяным онемением, волнами расходящимся по телу, проникающим до самых костей. Это был не физический холод, а нечто иное - ощущение чужого внимания, тяжелого и безразличного, как взгляд горы. Слова Марии «неизбежной расплате» больше не казались ему пустым суеверием. Они висели в воздухе лагеря, тяжёлые и неоспоримые, как сам факт их бесконечного, бессмысленного кружения по воде. Они были тише шёпота, но громче любого крика.
Когда все наконец уснули, сражённые не столько усталостью, сколько отчаянием, заглушённым сном, он тихо выбрался из палатки. Ночь была густой и тёмной. Лунный свет, бледный и обманчивый, как свет гнилушки, не рассеивал тьму, а лишь выхватывал из неё отдельные, искажённые очертания: изгиб корня, блеск мокрого камня, и вдали - чёрный, зубчатый силуэт того самого мыса. Арангас на его вершине не спал. Он бодрствовал - безмолвно, неподвижно, но его присутствие ощущалось кожей, как приближение грозы.
Сжимая в руке амулет, который теперь жёг холодом ладонь, Алексей поплёлся прочь от лагеря. Идти в одиночку к этому месту ночью было чистым безумием, и каждый шаг вперёд сопровождался приступом животного, первобытного страха. Спину ломило от ощущения, что за ним следят сотни невидимых глаз из чащи. Воздух сгущался с каждым метром, становясь вязким и трудным для дыхания, пахнущим сырой землёй, вековой плесенью и чем-то ещё - металлическим, как запах крови, впитавшейся в камни.
Молчаливое сооружение показалось ему больше, монументальнее, чем вчера. Оно не просто стояло - оно давило пространство вокруг себя, искажая перспективу. Брёвна, чёрные как уголь, впитывали лунный свет, и казалось, что это не дерево, а окаменевшая плоть самой ночи. Кожа, затягивающая вход, теперь казалась не высохшей, а напряжённой, будто за ней что-то дышало медленным, нечеловеческим дыханием. Он не посмел подойти близко, остановившись в десятке шагов, на границе того самого леденящего пятна холода, что исходило от арангаса днём. Теперь холод был ощутим физически - он обжигал лицо, заставлял зубы стучать.
Алексей стоял, чувствуя, как страх перехватывает горло. Он не знал молитв, не знал обрядов. Он знал только вину. «Забирай, - прошептал он, и его голос сорвался, беззвучный и жалкий в этой всепоглощающей тишине. Он выбросил руку вперёд, разжал закоченевшие пальцы. Маленькая тёмная фигурка упала на влажный мох у подножия одного из столбов с глухим, негромким стуком, который прозвучал неестественно громко. - Я не хотел зла. Мы не хотели. Просто… пропусти».
Он не ждал ответа. Не ждал ни звука, ни знака. Ждать чего-либо от этой бездны молчания было страшнее всего. Он просто резко развернулся и почти бегом бросился прочь, спотыкаясь о невидимые корни, чувствуя на спине тот самый ледяной вздох, который, как ему показалось, потянулся за ним из чёрного квадрата входа. Он бежал, не оглядываясь, назад к тусклому, холодному огоньку лагеря, оставив в мраке под арангасом и свою гордость, и деревяшку, и тихий, отчаянный шёпот, который поглотила всевидящая, безразличная ночь тайги.
Утро не пришло - оно просочилось сквозь пелену. Не свежестью и не пением птиц, а удушливой, липкой беззвучностью. Туман был не просто погодой; он был состоянием, физическим продолжением их ночного отчаяния. Белесый, плотный, он впитал в себя не только влагу, но, казалось, сам звук, цвет и надежду. Он лежал на лагере тяжёлым, мокрым саваном, стирая границы между землёй, водой и небом, сводя мир к радиусу в три шага.
Они мрачно позавтракали. Разведённая на воде овсянка была похожа на серый, безвкусный клейстер - еда не для утоления голода, а для механического поддержания сил. Даже чай, обычно бодрящий своим паром и горечью, был бессилен. Он обжигал губы, но не мог прогнать тот внутренний холод, что поселился в груди с момента вчерашнего возвращения. Он стынул в кружках так же быстро, как таяли их последние иллюзии.
Каждый сидел, уставившись в свою миску, словно в колодец, на дне которого не было ответа. Взгляды скользили мимо друг друга, цепляясь за мутные блики в чае, за узоры на мокром брезенте, за что угодно, лишь бы не встретиться. Встреча глаз означала бы признание общего провала, необходимости говорить, думать, решать - а сил на это не осталось.
Тишина была не пустой. Она была густой, вываренной, полной невысказанных мыслей, которые висели в воздухе гуще тумана. Любой случайный звук врезался в неё, как нож в масло, болезненно резко и неестественно громко. Щелчок зажигалки в руках у Светланы, пытавшейся раскурить отсыревшую сигарету, прозвучал как миниатюрный пистолетный выстрел. Все вздрогнули, не поднимая голов. Скрип ложки Дмитрия по дну его жестяной миски - протяжный, визгливый, доводящий до озноба. Он сам поморщился и замер, будто пойманный на месте преступления.
Даже их собственное дыхание казалось шумным, навязчивым. А уж глоток чая, сопение Ивана, пытавшегося прочистить нос, - всё это обнажало их уязвимость, их застрявшую здесь физическую реальность на фоне абсолютной, равнодушной к ним мистики места. Это была тишина не покоя, а заточения. Тишина, в которой не слышно было даже течения реки - будто и вода замерла, прислушиваясь вместе с ними к тому, разрешат ли им сегодня сдвинуться с места или этот туманный круг станет их вечным утром. Они ели в тишине людей, ожидающих приговора, который уже вынесен, но ещё не оглашён.
Светлана первая не выдержала. Она резко поставила свою миску на камень.
- Значит, так и будем сидеть? Ждать, когда река смилостивится и решит нас выпустить? - ее голос прозвучал резко, почти истерично. Она сгребла в кучу свои гаджеты. - Все они показывают черт знает что! Мы либо здесь, либо там, либо вообще посреди суши!
Мария сидела, обхватив колени, и смотрела на неподвижную воду.
- Они играют с нами, - прошептала она. - Эжины. Как кошки с мышкой. Река не пускает нас.
Именно в этот момент Алексей поднял голову. В его глазах, помутневших от бессонницы, мелькнула искра отчаянной решимости.
- Хватит, - сказал он тихо, но так, что все посмотрели на него. - Мы не будем больше играть по их правилам. - Он встал, указывая пальцем вдоль берега. - Мы идем берегом. Пешком.
Предложение повисло в воздухе. Затем заговорила Светлана.
- Это безумие, Леша! Абсолютное безумие! - она вскочила, ее лицо покраснело. - Ты понимаешь, о чем говоришь? Палатки, спальники, еда... Мы не сможем нести все это по берегу! Там бурелом, осыпи! Это же не туристическая тропа!
- А если... - робко начал Дмитрий, пытаясь успокоить Светлану. - Если бросить часть припасов? Взять только самое необходимое и идти налегке? Чтобы было быстрее...
- Это верная смерть, - Алексей парировал без колебаний, его голос стал твердым и металлическим. - Мы не знаем, сколько придется идти пешком. Взять минимум - это подписать себе приговор. Мы либо тащим все, либо не тащим ничего. Третьего не дано.
- Но это физически невозможно! - не сдавалась Светлана, жестом указывая на гору снаряжения. - Мы выбьемся из сил за пару часов!
- А на воде мы вообще никуда не продвинемся! Мы тут по кругу ходим! - Алексей повысил голос, в его глазах вспыхнуло знакомое всем упрямство. - У нас есть выбор: сидеть и ждать чуда или сделать хоть что-то, пусть это и будет каторгой! Я выбираю действие!
Он уставился на Светлану и она увидела в его глазах не просто азарт, а отчаянную попытку вернуть контроль над ситуацией.
- А что если идти берегом, а байдарки тащить на веревках, как баржи. Так мы не будем зависеть от реки , которая... - Иван запнулся, подбирая слово, - которая водит нас за нос.
- Давайте попробуем, - сдавленно сказала Мария, отводя взгляд. - Все равно выбора у нас нет.
Решение было принято. Тяжелое, несуразное, но единственное, что у них оставалось. Они молча принялись за работу, готовясь к самому тяжелому дню в их жизни. Это оказалось неимоверно тяжело. Вязкая глина, бурелом, крутые осыпающиеся склоны - каждый метр давался с боем. В особенно трудных местах приходилось разгружать лодки и переносить все на себе, а потом спускать их на воду снова. Руки немели от натяжения веревок, спина горела огнем. Иван перестал шутить. Все молчали, экономя силы.
***
В ожидании продолжения приглашаю вас почитать другие рассказы автора в этой подборке
или роман "Ведьма кот и дверь на чердаке" , опубликован полностью,
или повесть "Библиотека теней" , которая тоже опубликована целиком.
* * *
Если вы дочитали до конца, поддержите автора, подпишитесь на канал, поделитесь ссылкой, это поможет в продвижении канала.
Ставьте лайки, если нравится. Ставьте дизлайки, если не нравится. Пишите комментарии. #фэнтези #мистика #книга #рассказ #роман