— Мария, выходи, гостей привёз! — Алексей переступил порог, распахивая дверь так широко, будто возвращался не из ближайшего райцентра, а с края света. За его спиной, словно тень, выступила женщина — изящная, подчёркнуто ухоженная, в кремовом пальто, которое явно стоило больше, чем вся мебель в избе.
Мария застыла посреди комнаты. В руках она держала деревянную миску с просеянной мукой, пальцы уже потянулись за кружкой воды для замеса. Муж вернулся раньше срока. Но не один.
— Проходите, — негромко сказала она, опуская миску на стол и стряхивая белые следы с ладоней. — Присаживайтесь. Чаю предложить?
Гостья медленно обвела взглядом пространство: печь с расписными изразцами, резной дубовый стол под вышитой скатертью ручной работы, лавку, уставленную аккуратными стопками выстиранного белья. В углу у окна — корзина с картофелем, только что выкопанным с грядки, ещё с комьями влажной земли на кожуре. Женщина чуть заметно поморщилась, поправляя шёлковый шарф на шее.
Алексей бросил потёртый чемодан у порога и энергично потер ладони, будто согреваясь после долгой дороги.
— Знакомьтесь, — он жестом указал на гостью, затем на Марию. — Катя. Мария. Мария, это Катя.
— Очень приятно, — протянула Катя, не подавая руки. Её голос звучал ровно, без тёплых ноток, с лёгкой городской интонацией, чуждой этим местам.
Мария кивнула, вытерев руки о полотняный передник.
— Издалека ехали?
— Из Питера, — ответила Катя, окидывая взглядом потолочные балки. — Хотя для меня любая деревня — уже край света.
— Край света? — переспросила Мария, и в её голосе прозвучало не удивление, а что-то иное — тихое недоумение.
Катя кивнула в сторону печи, кованых крючков у стены, керамических горшков на полке.
— Такие… особенные условия проживания.
Мария не ответила. Она налила кипяток в чугунок, поставила на печь, достала из сундука глиняные кружки. Движения её были размеренными, привычными. Каждый жест — будто ритуал, выверенный годами. Алексей тем временем снял куртку, повесил на гвоздь у двери и уселся на лавку, закинув ногу на ногу.
— Ну что, Мария, удивлена? — усмехнулся он. — Решил не тянуть резину. Катя… она у меня теперь.
Мария медленно повернулась. В её глазах не было ни гнева, ни слёз — лишь глубокая, почти геологическая тишина.
— Теперь — это как?
— Бросил работу в городе. Закрыл квартиру. Решил начать новую жизнь. С ней. Здесь.
— Здесь? — Мария обвела рукой избу. — В моём доме?
— В нашем доме, — поправил Алексей, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Ты же знаешь, как я мечтал вернуться к корням. К природе. К простоте. А Катя… она поддержала.
Катя молча наблюдала за происходящим, будто за спектаклем, в котором ей отведена роль зрителя. Она не снимала пальто, не расстёгивала шарфа — сидела на краешке лавки, держа сумочку на коленях, будто готовясь в любой момент встать и уйти.
— Я не спрашивала, — тихо произнесла Мария. — Ты не спросил.
— Зачем спрашивать очевидное? — Алексей развёл руками. — Дом большой. Три комнаты. Мы уживёмся. Ты же не одинока тут?
Мария не ответила. Она подошла к окну, отодвинула занавеску из льняного полотна. За стеклом расстилался сад — яблони, усыпанные молодыми плодами, грядки с луком и морковью, за ними — поле, переходящее в лес. Воздух был напоён запахом влажной земли и цветущей черёмухи. Это было её царство. Её убежище. Пять лет она возвращала этот дом к жизни после смерти бабушки — чинила крышу, выводила печь, сажала сад. Пять лет она жила здесь одна, после того как Алексей уехал в город «строить карьеру». Пять лет она получала от него редкие звонки и ещё более редкие переводы «на хозяйство». И вот он вернулся. Не к ней — с ней.
— Ужинать будете? — спросила Мария, не оборачиваясь.
— А что есть? — поинтересовалась Катя, и в её вопросе прозвучало не любопытство, а скрытая ирония.
— Картошка с грибами. Свежий хлеб. Молоко своё.
— Диетическое, — усмехнулась Катя. — Я на глютен сижу.
Мария наконец повернулась. Её лицо было спокойным, но в глазах мелькнуло что-то острое, как лезвие.
— Тогда, может, вам лучше вернуться в город? Там полно ресторанов без глютена.
Наступила тишина. Даже сверчки за печью замолчали. Алексей нервно кашлянул.
— Мария, не начинай. Катя — мой человек. Прими это.
— Принять? — Мария подошла к столу, взяла миску с мукой. — Я принимаю дождь, когда он идёт. Принимаю урожай, какой вырос. Но людей… людей я не принимаю по принуждению.
Она высыпала муку обратно в мешок, аккуратно завязала горловину.
— Спать вам в горнице. Постельное бельё в сундуке. Воду для умывания принесу утром.
И, не дожидаясь ответа, вышла из избы, захлопнув за собой дверь.
Холодный вечерний воздух обжёг щёки. Мария прошла к колодцу, опустила ведро, вытащила — тяжёлое, полное. Вода плескалась через край, смачивая подол платья. Она не обращала внимания. Опустилась на скамью у крыльца и смотрела, как над лесом загораются первые звёзды.
Пять лет назад она сама выбрала эту жизнь. После развода с первым мужем, после нервного срыва на работе в офисе, после того, как врач сказал: «Ещё год в таком темпе — и сердце не выдержит». Она продала городскую квартиру, купила этот заброшенный дом в глухой деревне под Выборгом и начала всё с нуля. Не из романтики — из необходимости выжить. И выжила. Сад давал урожай, куры несли яйца, корова давала молоко. Она научилась всё делать сама — от починки забора до варки варенья. И однажды, когда Алексей приехал в гости (он был дальним родственником её бабушки), между ними вспыхнуло что-то похожее на любовь. Он приезжал каждые выходные, привозил продукты из города, помогал по хозяйству. Говорил: «Ты — другая. Настоящая». Через год они поженились. Но уже через месяц Алексей вернулся в Питер — «временно, пока не найду работу здесь». Месяцы превратились в годы. Он звонил раз в неделю, приезжал раз в два-три месяца. Мария не жаловалась. Ей нравилась её свобода. Ей нравилось просыпаться под пение птиц, а не под гул машин. Ей нравилось, что никто не требует от неё отчёта.
И вот теперь он вернулся. С другой женщиной. В её дом.
Мария встала, отнесла ведро в сарай, напоила корову. Затем пошла к курятнику — закрыть дверцу на ночь. Куры уже устроились на насесте, тихо посапывая. Она постояла рядом, гладя спину старой наседки. Та не шевелилась — привыкла к её рукам.
— Что делать, Машка? — прошептала Мария. — Гнать их? Или терпеть?
Курица моргнула жёлтым глазом.
Вернувшись к дому, она увидела, что в окне горит свет. Алексей и Катя ещё не легли. Мария обошла избу сзади, вошла через чулан — так, чтобы не пересекаться с ними. В горнице, где раньше спала она, теперь слышались голоса. Она прошла в свою маленькую комнату под крышей — бывшую кладовку, которую сама переделала под спальню. Здесь было тесно, но уютно: узкая кровать, самодельный столик у окна, полки с книгами. На стене — фотографии: бабушка с дедушкой, школьные снимки, фото сада в разные времена года.
Мария разделась, легла под одеяло. Но сон не шёл. В голове крутились вопросы: почему он не предупредил? Кто эта Катя? Что он задумал? И главное — что будет завтра?
Утром она проснулась рано — с первыми лучами солнца. Встала, умылась холодной водой из кувшина, оделась. Спустилась вниз. Из горницы доносился храп Алексея. Кати не было видно.
Мария вышла во двор. И увидела её у колодца — Катя стояла в тонком шёлковом халате поверх пижамы, с отвращением глядя на деревянную конструкцию.
— Как этим пользоваться? — спросила она, заметив Марию.
— Опускаешь ведро, — терпеливо объяснила Мария. — Когда почувствуешь, что оно коснулось воды — резко дёргаешь верёвку. Клапан закроется, и ведро всплывёт.
— Какой варварский способ, — поморщилась Катя. — У меня в ванной джакузи с гидромассажем.
— Здесь другая жизнь, — просто сказала Мария.
Она подошла к колодцу, ловко опустила ведро, вытащила полное. Вода была ледяной, прозрачной, с лёгким привкусом железа — родниковая.
— Попробуйте.
Катя покачала головой.
— Я на диете. Только бутилированная вода.
Мария пожала плечами, отнесла ведро к корове. Та нетерпеливо мычала.
— Вы давно здесь живёте? — спросила Катя, следуя за ней по пятам.
— Пять лет.
— И ни разу не скучали по городу? По людям? По культуре?
— Люди здесь есть, — ответила Мария, доя корову. — Культура тоже — своя. Просто другая.
— Какая же тут может быть культура? — Катя обвела рукой двор: сарай, курятник, грядки. — Природа, конечно, красивая. Но это же… первобытность.
Мария закончила доить, поставила ведро с молоком на землю.
— Первобытность — это когда не умеешь выжить без магазина. А здесь всё растёт, всё даётся. Нужно только уметь брать.
— Вы философ, — усмехнулась Катя. — Алексей не говорил.
— Он многое не говорил, — тихо произнесла Мария.
В этот момент из избы вышел Алексей — растрёпанный, вчерашней рубашке.
— О, вы уже познакомились! — бодро воскликнул он. — Отлично. Катя, я покажу тебе наш огород. Там такие помидоры растут — пальчики оближешь!
— Помидоры? — Катя скривилась. — Я их не ем. Аллергия.
Алексей осёкся. Мария молча доила корову до конца, вытерла вымя сухой тряпкой, отпустила животное на выгул.
Завтрак прошёл в напряжённой тишине. Мария поставила на стол кашу из своей гречихи, парное молоко, свежий хлеб. Алексей ел с аппетитом, Катя лишь поковыряла ложкой и отодвинула миску.
— Я позже перекушу в машине, — сказала она. — У меня с собой протеиновые батончики.
— Ты хоть попробуй, — попросил Алексей. — Мария так старалась.
— Я не ем непастеризованное молоко, — холодно ответила Катя. — И хлеб домашний вызывает вздутие.
Мария встала из-за стола.
— Я пойду в сад. Работы много.
— Подожди, — остановил её Алексей. — Нам нужно поговорить.
Она остановилась у двери.
— Говори.
— Не при ней. Потом.
— Тогда сейчас.
Алексей вздохнул, провёл рукой по лицу.
— Ладно. Катя… она не просто так здесь.
— Я догадалась.
— Она… беременна.
Мария замерла. В ушах зазвенело.
— От кого?
— От меня, — тихо сказал Алексей.
Катя сидела, скрестив ноги, и смотрела в окно, будто разговор не касался её.
— Пять месяцев, — добавила она безразлично. — Хотела сделать аборт, но Лёша уговорил оставить. Говорит, ребёнок — это святое.
Мария медленно села обратно на лавку. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.
— Пять месяцев… — повторила она. — А я-то думала, ты на работе задерживаешься. На совещаниях. В командировках.
— Я не хотел тебя расстраивать, — пробормотал Алексей. — Пока не было ничего серьёзного.
— Пять месяцев — это несерьёзно?
— Я хотел подготовить почву… — Он замялся. — Катя согласилась переехать сюда. Жить вместе. Как одна семья.
— Одна семья? — Мария рассмеялась — коротко, безрадостно. — Ты серьёзно?
— Почему нет? Дом большой. Ты одна скучаешь. Мы поможем тебе по хозяйству. Катя займётся садом…
— Катя не знает, как колодцем пользоваться, — сказала Мария. — Как она будет садом заниматься?
— Я научусь, — вмешалась Катя. — Я быстро учусь. У меня коэффициент интеллекта сто тридцать два.
Мария посмотрела на неё — впервые внимательно. Красивое лицо, безупречный макияж, дорогая одежда. Но в глазах — пустота. Ни любви к Алексею, ни интереса к этой жизни. Только скука и лёгкое презрение ко всему вокруг.
— Ты его любишь? — спросила Мария.
Катя пожала плечами.
— Он обеспечивает. Пока. А ребёнок… ребёнок будет иметь отца. Это важно.
— Для кого важно?
— Для социума.
Мария встала.
— Я пойду работать. Решайте сами, как жить дальше. Но знайте одно: этот дом — мой. Куплен на мои деньги. Зарегистрирован на меня. Вы здесь гости. Пока я разрешаю.
Она вышла, захлопнув дверь. На этот раз — не от боли, а от ярости. Чистой, ледяной ярости.
В саду она принялась пропалывать грядки с морковью. Руки двигались автоматически, выдирая сорняки с корнем. В голове крутилась одна мысль: пять лет. Пять лет она строила эту жизнь. Пять лет она ждала его звонков, верила его обещаниям. А он всё это время… с этой женщиной. Пять месяцев беременности — значит, они вместе уже полгода минимум. Полгода он приезжал к ней в гости, спал в её постели, говорил «люблю», а сам думал о другом.
К обеду руки устали, спина ныла. Мария села на пенёк у яблони, достала из кармана хлеб, откусила кусок. Солнце пригревало спину. Пчёлы жужжали в цветущей крапиве. Всё вокруг было таким же, как вчера, как год назад, как пять лет назад. Только внутри что-то надломилось.
К вечеру она приняла решение.
Когда Алексей и Катя вышли из дома (Катя всё же сменила пальто на спортивный костюм, явно не по сезону), Мария стояла у крыльца с топором в руках.
— Что ты делаешь? — насторожился Алексей.
— Дрова колю, — ответила она. — Зима близко. Нужно запасаться.
Она подняла топор, опустила на полено — чётко, уверенно. Треск раздался по всему двору.
— Мария, давай поговорим по-нормальному, — попросил Алексей. — Мы же семья.
— Какая семья? — не останавливаясь, спросила она. — Ты привёз беременную любовницу в дом жены. Это не семья. Это цирк.
— Я не хотел тебя обидеть!
— Ты не хотел меня обидеть, — повторила она его слова, откладывая топор. — Ты хотел «начать новую жизнь». С ней. В моём доме. Без моего спроса. Это не обида, Алексей. Это предательство.
Катя стояла в стороне, наблюдая за сценой с лёгким любопытством — как за телешоу.
— Я уезжаю, — сказала Мария. — Сегодня. Сейчас.
— Куда? — опешил Алексей.
— К подруге в соседнюю деревню. А завтра поеду в город. К юристу.
— Зачем юристу?
— Чтобы оформить развод. И выселить вас отсюда.
— Ты не можешь! — взвился Алексей. — Я же твой муж!
— Бумажка в ЗАГСе не делает тебя хозяином моей жизни, — спокойно ответила Мария. — Дом куплен до брака. На мои деньги. Ты здесь прописан, но не владелец. Юрист объяснит тебе разницу.
— Ты меня выгоняешь? — голос Алексея дрогнул. — С беременной женщиной?
— Я выгоняю того, кто привёл чужую женщину в мой дом, не предупредив меня. Беременность — ваше общее дело. Не моё.
Катя вдруг рассмеялась — звонко, неестественно.
— Лёш, ты не говорил, что она такая… боевая.
— Заткнись, Кать, — огрызнулся Алексей.
— Не кричи на меня, — она вспыхнула. — Я согласилась на эту авантюру только потому, что ты обещал квартиру в центре. А не халупу в глуши!
— Это не халупа! — возмутился Алексей. — Это дом! С участком! Сад!
— Мне нужна квартира с видом на Неву, а не на курятник! — повысила голос Катя. — И я не собираюсь рожать ребёнка в деревне без нормальной больницы!
Они переругивались, стоя посреди двора, забыв о Марии. Она смотрела на них — на этого мужчину, которого считала своим мужем, и на эту женщину, которая носила его ребёнка. И не чувствовала ни ревности, ни злости. Только усталость. Глубокую, всепоглощающую усталость.
— Хватит, — сказала она тихо.
Они замолчали.
— Забирай свои вещи. И её вещи. Уезжайте сегодня. Пока светло.
— Мария, подожди… — начал Алексей.
— Не заставляй меня вызывать полицию. По статье «самовольное занятие жилого помещения».
Она повернулась и пошла к сараю. Вернулась с ведром и тряпкой.
— Вымойте пол в горнице перед уходом. Вы же не привыкли к грязи.
И ушла в дом. Собрала в рюкзак самое необходимое: документы, деньги, смену белья, фотографии бабушки. Заперла сундук с постельным бельём на ключ. Оставила на столе записку: «Ключ от дома — у Фёдора Ивановича, соседа справа. Через неделю приеду за остальными вещами. Мария».
Когда она вышла из дома, Алексей и Катя уже грузили чемоданы в машину. Алексей увидел её рюкзак.
— Ты куда?
— К подруге.
— Мария… прости.
Она остановилась.
— Прощать — не моё дело. Это между тобой и твоей совестью. Но жить с тобой я больше не буду. Никогда.
И пошла по дороге, ведущей к лесу. Не оглядываясь.
Дорога в соседнюю деревню шла через лес — три километра узкой грунтовки. Мария шла медленно, наслаждаясь тишиной. Птицы пели в кронах берёз, ветер шелестел листвой. Она думала не о предательстве, не о боли — а о том, как завтра нужно будет сходить в лес за грибами. Осенний боровик уже должен появиться.
Когда она подошла к дому подруги — Анны, вдовы лесника, — та как раз развешивала бельё во дворе.
— Маша? — удивилась Анна. — Что случилось? Ты вся в муке.
— Алексей вернулся, — сказала Мария. — С другой.
Анна не стала расспрашивать. Просто обняла, впустила в дом, поставила самовар.
— Останься хоть на неделю, — предложила она. — Места хватит. А там разберёшься.
Мария кивнула. Горло сжималось, но слёз не было. Слёзы придут позже — ночью, когда останется одна. А сейчас нужно было держаться.
Ночью она лежала на узкой кровати в комнате для гостей, слушая, как за окном воет ветер. Анна ушла спать давно. Мария достала из рюкзака телефон — батарея почти села. Включила. Двадцать семь пропущенных звонков от Алексея. Три сообщения:
«Мария, ответь».
«Я всё объясню».
«Кать уехала. Одна. Я остался. Давай поговорим».
Она удалила сообщения, выключила телефон. Слёзы наконец хлынули — горячие, обжигающие. Она плакала тихо, в подушку, чтобы не разбудить Анну. Плакала не из-за Алексея — из-за того, что пять лет своей жизни она отдала человеку, который оказался трусом и лжецом. Плакала из-за разрушенных иллюзий. Из-за боли, которую невозможно выразить словами.
Утром она встала рано. Анна уже топила печь.
— Как спалось? — спросила она, не глядя на Марию — чтобы не смущать.
— Нормально.
— Сегодня базар в райцентре. Поедем вместе? Ты же давно не была в городе.
Мария кивнула. Ей действительно нужно было в город — не только к юристу, но и за продуктами. Хотя… зачем ей продукты? Она сама всё выращивала.
— Поедем, — сказала она. — Только сначала к Фёдору Ивановичу. Нужно ключ забрать.
Старик жил через два дома от её избы. Когда Мария подошла к его калитке, он как раз выносил ведро с картошкой.
— Мария Степановна! — обрадовался он. — Слышал, гости у вас? Муж вернулся?
— Вернулся, — кивнула она. — И уехал. Ключ, пожалуйста.
Фёдор Иванович с сочувствием посмотрел на неё.
— Всё знаю. Вчера вечером видел, как они уезжали. На той самой машине. Он ещё кричал что-то… а она ему — громче.
Мария улыбнулась — впервые за два дня.
— Спасибо, Фёдор Иванович. Вы хороший человек.
— А ты держись, девочка, — сказал старик. — Мужики — они все козлы. Но жизнь-то твоя не ими определяется.
Она взяла ключ, пошла домой. Изба стояла тихая, пустая. На полу в горнице — мокрое пятно от вымытого пола. На столе — её записка, нетронутая. Всё было так, как она оставила.
Мария обошла все комнаты. Провела рукой по спинке стула, по резьбе на сундуке. Это был её дом. Её труд. Её жизнь. И никто — ни Алексей, ни Катя, ни кто-либо другой — не имел права распоряжаться ею.
Она вышла во двор. Сад молчал, ожидая её возвращения. Яблони склоняли ветви под тяжестью плодов. На грядках созревала капуста. Всё ждало её — земля, деревья, животные. Её маленький, но настоящий мир.
Мария глубоко вдохнула. Воздух пах прелыми листьями и спелой земляникой. Она знала: боль пройдёт. Предательство останется шрамом в памяти, но не определит её будущее. Она снова будет одна. Но теперь — по собственному выбору. И в этой одиночестве будет свобода. Настоящая, добытая ценой разбитых иллюзий.
Она заперла дверь на ключ, положила его в карман. Повернулась к дому спиной и пошла по дороге — не к лесу, а к жизни. К своей жизни. Той, которую она строила сама, без оглядки на чужие ожидания.
За её спиной, в тишине опустевшего двора, кукушка прокуковала одиннадцать раз. Лето подходило к концу. Но осень обещала быть богатой на урожай. И на новые надежды.
Неделю Мария провела у Анны. Дни шли размеренно: утренний чай, работа в саду подруги, прогулки по лесу, вечерние разговоры у печки. Анна не лезла с советами, не жалела — просто была рядом. Этого было достаточно.
На восьмой день Мария вернулась домой. Изба встретила её прохладой и запахом сухих трав — она развешивала их под потолком ещё до отъезда Алексея. Всё было на своих местах. Даже мука в миске — она так и не замесила то тесто.
Первым делом она пошла к корове. Та обрадованно замычала, уткнувшись мордой в руку хозяйки. Куры тоже узнали её — окружили, требуя зерна. Сад стоял в тишине, но яблоки уже начали опадать — нужно было собирать.
Мария работала от зари до заката. Собирала урожай, варила варенье, солила капусту. Руки были в мозолях, спина ныла, но в душе наступал покой. Боль не исчезла, но стала тише — как старая рана, которая заживает, оставляя лишь лёгкую ноющую боль в сырую погоду.
Однажды вечером, когда она сидела на крыльце с кружкой травяного чая, к калитке подошёл Алексей. Без машины. Пешком, из райцентра.
Мария не встала. Не позвала войти.
— Я пришёл поговорить, — сказал он, останавливаясь у забора.
— Говори.
— Кать… она уехала в Москву. К своей подруге. Сказала, что не собирается рожать ребёнка в деревне. И вообще — я ей не пара.
— Сочувствую, — равнодушно ответила Мария.
— Это не смешно, Маша. Я всё испортил. И тебе, и ей, и себе.
— Ты сделал свой выбор. Теперь живи с ним.
— Я хочу вернуться. К тебе. Без неё. Забыть всё как страшный сон.
Мария посмотрела на него — впервые за долгое время внимательно. Он похудел, под глазами залегли тёмные круги. Но в его глазах она не увидела раскаяния — только страх. Страх остаться одному.
— Ты не хочешь вернуться ко мне, Алексей. Ты боишься остаться без крыши над головой. Без хозяйки, которая будет кормить тебя с грядки. Без женщины, которая примет твои ошибки. Но я больше не та женщина.
— Я изменюсь! Обещаю!
— Люди не меняются. Они лишь становятся собой — теми, кем были всегда. Ты всегда был трусом. Просто я этого не замечала.
Алексей опустил голову.
— Что мне делать?
— Жить. Как все. Найти работу. Снять комнату. Решить вопрос с ребёнком — если он ещё будет. Это твоя жизнь. Не моя.
— А ты?
— Я буду жить свою, — сказала Мария. — Без тебя.
Он постоял ещё минуту, затем развернулся и пошёл прочь. Не оглядываясь.
Мария допила остывший чай, вошла в дом, заперла дверь на задвижку. И впервые за много дней почувствовала — она свободна. По-настоящему свободна.
Осень вступила в свои права. Дни стали короче, ночи холоднее. Мария закончила уборку урожая, законсервировала овощи, наколола дров на зиму. Каждый день приносил новые заботы — и в каждой из них была своя радость. Она научилась слушать тишину. Ценить одиночество. Находить красоту в простом: в узоре инея на окне, в запахе дыма из трубы, в первом снеге, укрывшем землю белым покрывалом.
Однажды к ней приехала Анна с новостью: Алексей уехал в другой регион — нашёл работу на стройке. Больше его в деревне не видели.
Мария кивнула. Не спросила, как он, не поинтересовалась судьбой Кати. Это было уже не её дело.
Зима оказалась снежной и морозной. Мария топила печь, читала книги, вязала шерстяные носки. Иногда ходила к соседям — пить чай, делиться семенами на будущий год. Люди относились к ней с уважением — знали: она сама строит свою жизнь, не жалуется, не просит помощи.
Весной, когда сошёл снег и земля потеплела, Мария вышла в сад с лопатой. Началась новая жизнь — не с мужчиной, не с семьёй, а с землёй. С собой. С той Марией, которая всегда была внутри — сильной, независимой, умеющей любить не только других, но и себя.
Она посадила новые яблони. Рассадила клубнику. Завела ещё двух кур. И каждый вечер, сидя на крыльце под звёздным небом, думала: счастье — не в том, чтобы иметь кого-то рядом. Счастье — в том, чтобы быть собой. Полной, целой, свободной.
И в этой свободе она обрела то, чего никогда не имела с Алексеем: покой. Настоящий, глубокий, как родниковая вода в колодце. Ту самую воду, которую Катя отказалась пить — не понимая, что это и есть жизнь. Настоящая, простая, но бесконечно ценная.
Мария улыбнулась, глядя на закат. День закончился. Но завтра будет новый. И она встретит его одна — но не одинокая. Потому что её окружали не люди, а жизнь. Её собственная, выращенная с любовью и трудом. И этого было достаточно. Больше чем достаточно.