Глава 28
Мысль о поездке на дачу вызывала у Майи тревогу. Выйти из своего кокона, вписаться в чужой праздник, быть среди незнакомых людей — всё это казалось неподъёмной задачей. Но глаза детей, которые с того самого дня в сервисе только и говорили, что о «дне рождении у Гены», не оставляли выбора. Она не могла лишить их этой радости. Да и сама, если быть честной, смутно надеялась, что там, за городом, в другом воздухе, станет немного легче дышать.
Они ехали на своей машине по указанному адресу. Дача оказалась не роскошным коттеджем, а стареньким, но ухоженным деревянным домом с огромным участком, уже прибранным к зиме. Из трубы шёл дымок, пахло дымом и чем-то вкусным. У ворот их уже ждали Ваня и Гена в тёплых куртках, а рядом — Максим, в простом свитере и рабочих брюках, без следов машинного масла. Он выглядел… домашним.
— Добро пожаловать в наши владения! — улыбнулся он, открывая калитку. — Главное правило — не мёрзнуть. Дрова есть, чай горячий, и мангал уже разгорается.
Дети, крича от восторга, бросились осваивать территорию. Анфису Ваня взял под свою опеку, сразу повёл показывать «секретную берлогу ежа» под старым пнём. Майя осталась стоять на пороге, чувствуя себя не в своей тарелке.
— Проходите, не стесняйтесь, — сказал Максим, словно угадав её состояние. — Здесь кроме нас никого. Родня у меня далеко, а с друзьями как-то не сложилось после… Ну, в общем, праздник детский, без взрослых посиделок с тостами. Только шашлык, картошка в золе и торт.
Он говорил это так просто, что напряжение стало спадать. Не было необходимости изображать праздничное настроение или поддерживать светскую беседу с кучей гостей. Всё было по-семейному, почти по-домашнему, только дом был другой.
Майя зашла внутрь. В доме пахло деревом, яблоками и выпечкой. Было чисто, но без лоска — обжито и уютно. На столе в кухне-столовой уже стоял самовар, пыхтя паром.
— Садитесь, грейтесь. Я за шампурами схожу, — сказал Максим и вышел.
Майя осталась одна в тишине дома. Она слышала весёлые крики детей с улицы, потрескивание поленьев в печи. Она подошла к окну. Максим у мангала что-то поправлял, его лицо в отблесках огня было сосредоточенным и спокойным. Она наблюдала, как он легко общается с мальчишками, как даёт Анфисе подержать (конечно, под строгим контролем) длинную палку для жарки картошки. В его движениях была та же уверенность, что и в сервисе, но сейчас она была смягчена, лишена деловой резкости.
Вернувшись, он налил ей чаю.
— Небось, думаете, зачем я вас в такую глушь заманил, — сказал он, садясь напротив.
— Я… нет, — смутилась Майя.
— Зря. Я думал. Думал, что вам, наверное, в четырёх стенах тяжко. А тут — простор. Воздух. Дети на свободе. И… никаких лишних глаз. Иногда смена обстановки лечит лучше всяких слов.
Он снова попал в точку, и от этой его проницательности стало не страшно, а, наоборот, спокойно. Он видел её боль, но не тыкал в неё пальцем. Он просто создал условия, в которых этой боли могло стать чуть меньше.
— Спасибо, — сказала она искренне. — Вы правы. Здесь… хорошо.
Праздник прошёл именно так, как он и обещал: без пафоса, но с теплотой. Дети ели шашлык, обожжённый снаружи и сыроватый внутри, заворачивая его в лаваш. Картошка из золы оказалась невероятно вкусной. Пели «Каравай» вокруг Гены, который смущённо краснел. Потом был торт, который, как выяснилось, Максим испёк сам, по рецепту своей бабушки.
Когда солнце начало садиться и дети, наевшись и набегавшись, притихли в доме, разбирая новые подарки Гены, Майя вышла на крыльцо. Воздух был уже по-зимнему колким. Через минуту к ней присоединился Максим, неся два стула.
— Садитесь. Звёзды скоро будет видно как на ладони, — сказал он.
Они сидели в тишине, и эта тишина не была неловкой. Она была общей, разделённой.
— У вас тут… настоящий дом, — тихо сказала Майя, глядя на тёмный силуэт яблонь в конце огорода.
— Стараюсь. Чтобы у мальчишек было, куда возвращаться. Чтобы память была не только о больнице и похоронах, — его голос в темноте прозвучал глубже, серьёзнее. — Иногда думаю, может, и зря держусь за это место. Хлопот много. Но когда они тут бегают… понимаю, что правильно.
Он делился с ней чем-то сокровенным, не требуя ничего взамен. Просто потому, что, видимо, чувствовал — она поймёт.
— Я… я своё гнездо сейчас разорила сама. Выгнала оттуда сестру. И мужа… бывшего мужа. Теперь боюсь, что оно так и останется холодным и пустым.
— Не останется, — уверенно сказал он. — Потому что вы там есть. И ваши дети. Вы — сердце этого гнезда. Выгоните кого угодно, сердце-то на месте. Оно сейчас болит, это нормально. Но пока оно бьётся — всё живо. Дом — это не стены, куда пускают гостей. Дом — это стены, которые защищают твоих.
Эти слова, сказанные тихим, уверенным голосом в подмосковных сумерках, стали для Майи откровением. Она всегда считала, что дом — это нечто цельное, созданное в союзе с другим человеком. А он говорил о доме как о крепости, которую держит один стражник. И её стражник — она сама.
— Спасибо, — снова произнесла она, и это слово теперь значило гораздо больше.
В этот момент из дома выбежала Анфиса, запыхавшаяся.
— Мам! Гена подарил мне свою старую машинку на радиоуправлении! Он говорит, я могу её забрать!
— Только если Гена не передумает, — улыбнулась Майя.
— Я не передумаю! — послышался из дома голос именинника. — У меня новая, круче!
Майя поймала взгляд Максима. Он улыбался, глядя на них, и в его глазах светилось то же тёплое, отеческое удовлетворение, что бывало у… Нет, она не стала достраивать сравнение. Это было другое. Своё.
Обратная дорога была тихой. Дети спали на заднем сиденье, уставшие и счастливые. Майя вела машину по тёмной дороге и думала о дне. Она не чувствовала себя чужой на том празднике. Она чувствовала себя… принятой. Не как гостья, а как часть чего-то правильного и настоящего. Это чувство было новым и очень хрупким. Но оно было.
Когда она уже засыпала дома, в своей тихой, всё ещё слишком просторной постели, в памяти всплыл его голос: «Дом — это стены, которые защищают твоих». Она повернулась на бок, обняла подушку. Возможно, она уже начала их строить. Эти стены. Не из кирпича, а из тихих разговоров на кухне, из запаха шашлыка на морозном воздухе, из доверия детей к новым друзьям. И, может быть, из тихой, ненавязчивой поддержки человека, который, не лезя в душу, просто подал руку, когда она споткнулась. И показал, что падать — не страшно. Страшно — перестать пытаться встать.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой телеграмм канал🫶