— Чемодан застегнулся с третьей попытки. Я села на крышку, выдохнула и посмотрела на мужа. Дима стоял у окна, нервно теребя пуговицу на рубашке. Его взгляд был прикован не к такси, которое должно было вот-вот подъехать, а к телефону, лежащему на тумбочке.
— Оль, может, звук включить? — тихо спросил он. — Вдруг мама звонила?
— Нет, — отрезала я. — Дима, мы это обсуждали. У нас самолет через три часа. Путевки оплачены. Отель забронирован. Мы не были в отпуске три года. Три!
Он виновато опустил глаза. Я знала, о чем он думает. О том же, о чем и я, только с другой эмоциональной окраской. Он боялся, что мама умрет, пока мы будем пить коктейли у бассейна. А я боялась, что мы снова никуда не полетим.
Виктория Петровна, моя свекровь, обладала уникальным медицинским феноменом. Её здоровье было железным ровно 350 дней в году. Она бодро таскала сумки с рынка, ругалась с ЖЭКом так, что штукатурка сыпалась, и даже ездила на дачу копать картошку. Но стоило нам с Димой купить билеты — куда угодно, хоть в соседний город на выходные — как её организм давал сбой.
— Помнишь прошлый год? — напомнила я, вставая с чемодана. — Мы собирались в Сочи. Что случилось за два часа до выхода?
Дима поморщился:
— Гипертонический криз.
— Верно. А позапрошлый год? Турция?
— «Сердце схватило, дышать не могу», — процитировал он упавшим голосом.
— Именно. Мы сдали билеты, потеряли деньги, примчались к ней. И что мы увидели? Она сидела на кухне и пила чай с малиной, потому что «скорая сделала укол и стало легче». Дим, врачи в один голос говорят: она здорова. У неё кардиограмма лучше, чем у тебя!
В этот момент экран его телефона загорелся. Дима вздрогнул, как от удара током.
— Это она, — прошептал он.
Я подошла и взяла телефон. На экране высвечивалось «Мама». Я нажала отбой.
— Оля, ты что?! — муж бросился ко мне. — А вдруг там правда…
— Если там правда, она вызовет скорую. У неё есть соседка, тетя Валя, у которой ключи. У неё есть тревожная кнопка, которую мы ей купили за бешеные деньги. Дим, мне тридцать лет, тебе тридцать два. Мы живем не своей жизнью, а её графиком болезней. Всё, хватит. Выключай телефон.
— Я не могу, — он смотрел на меня с мольбой. — Я только отвечу. Узнаю, как она.
Он выхватил трубку. Звонок повторился. Дима нажал «принять» и включил громкую связь, чтобы я тоже слышала.
— Алло, мам?
Из динамика донесся слабый, прерывистый стон. Такой, знаете, театральный, с присвистом.
— Ди-и-ма… Сынок… — голос Виктории Петровны звучал так, будто она вещает с того света. — Мне так плохо… В груди жжет… Прямо огнем… Я, наверное, не доживу до утра…
Дима побелел. Его руки затряслись.
— Мам, ты скорую вызвала? — крикнул он.
— Какую скорую… — прошептала она. — Зачем людей гонять… Я просто хотела попрощаться… Вы езжайте, езжайте… Отдохните там… А меня уж соседи похоронят…
Это был её коронный номер. «Умирающий лебедь», акт второй. Я видела, как решимость мужа тает, как мороженое на асфальте. Он уже начал оглядываться в поисках чемодана, чтобы распаковать его.
Я выхватила у него телефон.
— Виктория Петровна, это Оля. Мы в такси. Мы едем в аэропорт.
— Оленька… — голос свекрови на секунду окреп, но тут же снова сорвался в хрип. — Ты жестокая… У меня инфаркт, я чувствую…
— Если у вас инфаркт, я сейчас вызываю платную скорую помощь. Самую дорогую. Они приедут через 5 минут. Если они подтвердят диагноз — мы вернемся. Если нет — мы улетаем. Договорились?
В трубке повисла тишина. Тяжелая, звенящая пауза. Потом свекровь выдавила:
— Не надо скорую… Я полежу… Может, отпустит… Вы же все равно уедете, бросите мать…
— Мы уезжаем на 10 дней. Ключи у тети Вали. Лекарства в тумбочке. Пока.
Я нажала красную кнопку и, не давая Диме опомниться, выключила его телефон совсем. Потом свой.
— В такси! — скомандовала я.
Дима шел за мной как зомби. В машине он сидел, обхватив голову руками.
— Оля, если с ней что-то случится, я себе этого никогда не прощу. И тебе не прощу.
Мне стало страшно. А вдруг и правда? Вдруг именно сегодня, по закону подлости, у неё действительно прихватило сердце? Сердце кольнуло чувством вины. Но я вспомнила наш прошлый «недоотпуск», когда мы неделю сидели у её кровати, а она просила подать ей то водички, то пульт, и при этом бодро обсуждала с подругами по телефону сериалы, пока Дима бегал в аптеку.
— Дим, я беру ответственность на себя, — твердо сказала я, хотя внутри все дрожало. — Доверься мне. Один раз.
***
Полет прошел в гробовом молчании. Дима смотрел в иллюминатор и не притронулся к еде. Первые два дня на море были адом. Он вздрагивал от каждого звонка на ресепшене, порывался найти интернет-кафе (телефоны мы договорились не включать, это было моим условием), ходил с лицом мученика.
Я тащила его на море, мазала кремом, заказывала ему вкусную еду. И постепенно морской воздух, отсутствие городской суеты и, главное, тишина сделали свое дело.
На третий день он впервые улыбнулся. На пятый — мы протанцевали полчища на дискотеке. К концу отпуска Дима загорел, расправил плечи и снова стал похож на того парня, за которого я выходила замуж. Веселого, живого, а не вечно дерганного сына «умирающей» матери.
— Знаешь, — сказал он мне в последний вечер, глядя на закат. — Ты была права. Мне нужно было выдохнуть. Я даже чувствую себя виноватым за то, что мне так хорошо.
— Не чувствуй. Ты имеешь право на жизнь, Дим. Твоя мама прожила свою жизнь так, как хотела. Дай и нам пожить.
Мы возвращались загорелые и отдохнувшие. Но чем ближе был наш город, тем сильнее возвращалось напряжение. В самолете Дима снова начал теребить пуговицу.
— А вдруг мы приедем, а там… — он не договорил.
— Не накручивай.
Как только шасси коснулись полосы, Дима дрожащими пальцами включил телефон. Посыпались смски: «Вам звонили…», «Вам звонили…». Десятки пропущенных. Но все — от оператора или спам. От мамы — ни одного.
— Странно, — нахмурился он. — Обычно она обрывает телефон, если обиделась. А тут тишина. Оль, мне страшно.
Мы не поехали домой заносить чемоданы. Прямо из аэропорта мы взяли такси к дому Виктории Петровны.
Пока ехали, Дима рисовал в воображении страшные картины.
— А если она в больнице? А если она лежала одна десять дней и никто не знал?
Я молчала. У меня самой холодок пробежал по спине. Может, я перегнула палку? Может, нельзя было так резко?
Подъезд. Лифт не работал, и мы с чемоданами потащились на пятый этаж. Дима перепрыгивал через ступеньки. У двери он замер, прислушиваясь. Тишина.
Дрожащей рукой он вставил ключ в замок. Повернул. Дверь открылась.
Мы вошли в коридор. В нос ударил запах… нет, не лекарств и не корвалола. Пахло жареной курицей, дорогими духами и чем-то сладким, вроде выпечки.
Из гостиной доносился звон бокалов и громкий смех.
Мы с Димой переглянулись. Он поставил чемодан, но даже не заметил этого. Тихо, на цыпочках, мы прошли по коридору к комнате.
Картина, которая открылась нам, была достойна кисти художника эпохи Возрождения.
В центре комнаты был накрыт стол. Салаты, нарезки, бутылка коньяка, торт. За столом сидела «умирающая» Виктория Петровна и две её подруги — тетя Валя и какая-то незнакомая мне дама в ярком платье.
Свекровь выглядела великолепно. На ней была новая блузка с люрексом, волосы уложены в пышную прическу, на губах — ярко-красная помада. Она держала в руке бокал и громко, с выражением рассказывала:
— …и вот я ему говорю: «Сынок, сердце!». А сама думаю — ну всё, сейчас прибежит, никуда они не полетят. Я ведь так не хотела, чтобы они в эту Турцию летели, там же сейчас вирусы, да и деньги тратить… А они — бац! — и трубку бросили. Представляете? Я два дня места себе не находила, думала, позвонят, извинятся. А потом подумала: да и черт с ними! Зато я наконец-то ремонт на балконе доделала, пока никто под ногами не мешался!
Подруги дружно рассмеялись.
— Ох, Вика, ну ты артистка! — хлопнула её по плечу тетя Валя. — «Сердце»! Тебе бы в драмкружок. А коньячок-то хороший, налей еще.
— А то! — Виктория Петровна бодро разлила напиток. — За здоровье! Главное, девочки, чтобы дети нас ценили. А то вырастишь их, а они…
В этот момент Дима шагнул в комнату.
— Мама?
Звон стекла был оглушительным. Виктория Петровна выронила бокал. Коньяк темным пятном расползался по белой скатерти.
Подруги замерли с открытыми ртами. Тетя Валя поперхнулась бутербродом.
Свекровь медленно перевела взгляд на сына. Я видела, как в её голове крутятся шестеренки. Секунда — и её лицо начало меняться. Улыбка сползла, глаза закатились, рука потянулась к левой стороне груди.
— Ой… Димочка… — начала она тем самым слабым голосом. — Как хорошо, что ты пришел… Мне так плохо было… Я тут с девочками… прощалась…
— Хватит! — голос Димы прозвучал так громко, что зазвенела люстра.
Я никогда не слышала, чтобы он так кричал.
— Хватит, мама! Я стоял здесь две минуты. Я слышал всё. Про «артистку», про «вирусы», про ремонт на балконе.
Виктория Петровна замерла. Поняла, что спектакль провалился. Она выпрямилась, убрала руку от сердца и посмотрела на сына уже совершенно другим взглядом — холодным и расчетливым.
— А что такого? — заявила она, и в её голосе появились стальные нотки. — Да, схитрила. А как еще вас удержать? Вы же меня бросаете! Только о себе думаете! Вот родишь своих, поймешь!
Дима смотрел на неё, как будто видел впервые. Три года манипуляций, сорванных планов, его седых волос, моих слез — всё это сейчас стояло между ними.
— Мы не бросаем тебя, мам, — сказал он тихо, но очень твердо. — Мы просто живем. А ты… ты просто эгоистка. Я любил тебя и жалел. А теперь… теперь мне просто противно.
— Димочка! — взвизгнула она, понимая, что перегнула палку. — Сынок!
— Пойдем, Оля, — он взял меня за руку.
— А как же торт? — глупо спросила тетя Валя в полной тишине.
Мы вышли в коридор. Дима подхватил чемоданы. Свекровь выбежала за нами в прихожую.
— Дима! Ты не можешь так уйти! У меня правда давление поднялось! Померь, если не веришь!
Он остановился в дверях. Обернулся.
— Выпей коньяку, мама. Говорят, помогает.
Мы вышли из подъезда в теплый вечер. Дима поставил чемодан на асфальт, глубоко вдохнул воздух и посмотрел на меня.
— Оль, прости меня.
— За что?
— За то, что я был слепым идиотом три года.
Я обняла его.
— Зато теперь у нас отличное зрение, — улыбнулась я.
— Знаешь, — сказал он, доставая телефон. — Я тут подумал… У нас же отпуск еще два дня официально?
— Ну да.
— Поехали на дачу? Шашлыки пожарим. Только телефоны выключим. Совсем.
— Поехали, — согласилась я.
Мы сели в такси. На душе было удивительно легко. Как будто мы оставили в той квартире не только обиду, но и огромный, тяжелый мешок, который тащили за собой три года. И теперь мы действительно были свободны.
Спасибо, что дочитали! ❤️ Автор будет благодарен вашей подписке и лайку! ✅👍
Мои соцсети: Сайт | Вконтакте | Одноклассники | Телеграм | Рутуб.