В кухне пахло свежим укропом, отварной говядиной и едва уловимым ароматом домашнего кваса.
Анна, засучив рукава блузки, аккуратно нарезала мелкими кубиками отварную картошку.
На столе уже красовались миски с крошечными ломтиками огурцов, сладкой редиски, идеально порубленными яйцами и нежным отварным языком, который женщина купила специально на рынке у проверенного мясника.
Это была её окрошка, рецепт, который она собирала по крупицам: обязательно горчица в заправку и немного лимонной цедры в квас.
Сегодня был особый день — Масленица, разгуляй, четвёртый день праздничной недели.
В доме Максима и Анны было заведено, что в этот день готовят окрошку. Не блины, а именно окрошку, холодную, освежающую, готовящую организм к предстоящему Великому посту.
Входная дверь скрипнула, и в кухню вплыла фигура Галины Петровны, свекрови. Она несла пакет с рынка, от неё пахло морозом и дешёвым одеколоном.
— Опять накупила всякой дребедени, — первым делом бросила она, оценивающим взглядом окидывая стол Анны. — Язык? В окрошке? Это что за новомодные веяния? Настоящая окрошка делается на говядине, на той, что пожилистее, чтоб дух был. И картошка крупнее должна быть, зачем ты её в пыль крошишь?
— Здравствуйте, Галина Петровна, — вежливо, но с внутренней дрожью ответила Анна. — Я просто хотела попробовать по-другому. По своему рецепту.
— По-своему? — Галина Петровна фыркнула, поставив на стол свой пакет. — Окрошка, деточка, — это не поле для экспериментов. Мой рецепт проверен сорока годами семейной жизни. Максим с пелёнок его обожает. Твою… эту… с лимонами и языком, он даже есть не станет.
В её голосе звучала не просто уверенность, а непоколебимая убеждённость в своей правоте.
Анна сглотнула. Она знала, что Максим, её муж, в кулинарных войнах между женой и матерью предпочитал занимать нейтралитет, а точнее — тихо съедать и то, и другое, хваля обе стороны. Но Галина Петровна никогда этого не признавала.
— Я всё равно приготовлю, — тихо, но твёрдо сказала Анна. — Пусть Максим попробует и решит.
— Решит, — проворчала свекровь, уже выгружая из пакета свою говядину тёмно-красного цвета, крупные картофелины, пучок зелени и банку магазинного кваса. — Он уже всё решил сорок лет назад. Но делать нечего, упрямая. Готовь свою бурду. Только кастрюли не перепутай. Вот эта, алюминиевая, с синей ручкой — моя. Я в ней всегда окрошку настаиваю. Свою ставь в эмалированной, новомодной.
Кухня разделилась на два лагеря. Две женщины, не глядя друг на друга, принялись готовить.
Галина Петровна делала картошку с размахом, грохотом кастрюль и чёткими, выверенными движениями.
Анна работала тихо, сосредоточенно. Она взбила заправку из горчицы, сметаны и щепотки сахара, аккуратно смешала все ингредиенты и залила их своим, слегка газированным, ароматным квасом.
Галина Петровна же просто смешала всё в миске грубыми движениями и залила магазинным квасом, хлопнув ложкой по поверхности.
— Настоять надо, — авторитетно заявила она, ставя свою алюминиевую кастрюлю в холодильник на верхнюю полку. — Чтоб пропиталось. Твою тоже убери, нечего на столе киснуть.
Анна молча поставила свою эмалированную кастрюлю на нижнюю полку. Через час с работы пришёл Максим. Он почувствовал напряжение, но, как всегда, сделал вид, что не заметил.
— О, окрошка! Две сразу! Красота! — попытался он шуткой разрядить обстановку, но его голос прозвучал фальшиво.
— Не две, а одна — настоящая, и одна — непонятно что, — парировала Галина Петровна, накрывая на стол.
За ужином разразилась настоящая словесная битва.
— Максим, попробуй мою, — настаивала Анна, накладывая ему в тарелку из своей кастрюли. — Там язык, ты любишь язык.
— Язык — это к пиву, а не к окрошке, — тут же вступила Галина Петровна, перехватывая инициативу и кладя ему ложку своей. — Вот, сынок, попробуй, как в детстве. Чем не тот вкус?
Максим, краснея, пробовал и то, и другое, мыча что-то невнятное про то, что обе прекрасны. Но это не устраивало ни одну из сторон.
— Он просто из вежливости твою ест! — вспыхнула Галина Петровна, её лицо, обычно бледное, залилось густым румянцем. — Видишь, как он мою быстрее съел? Потому что она — правильная! В твоей и квас какой-то сладкий, и зелени мало! Окрошка должна быть острой, ядрёной!
— Она не ядрёная, а грубая! — не выдержала Анна, впервые за три года повысив голос на свекровь. — Магазинный квас, пересоленная говядина, картоха ломтями! Это не еда, а топорная работа!
— Как ты смеешь! — Галина Петровна встала, её руки задрожали. — У тебя ещё молоко на губах не обсохло, чтобы учить меня готовить! Твоя окрошка — плохая! Просто плохая, потому что не от души, а для похвальбы!
— От души! — крикнула Анна, и в её глазах заблестели слёзы. — Я для вашей семьи старалась! Для Максима! Чтобы ему нравилось!
— Ему и так нравилось! — заорала Галина Петровна, окончательно выходя из себя. — Всю жизнь нравилось! А ты пришла и всё ломаешь! Всё переделываешь! И окрошку, и сына!
Она метнулась к холодильнику, её движения были резкими, неконтролируемыми.
— Вот твоя окрошка! На, подавись ею! — Галина Петровна схватила первую попавшуюся кастрюлю.
В ярости она не стала вглядываться и не заметила, что Анна, убирая со стола, поставила свою кастрюлю на ее место.
В пылу перепалки они, действительно, перепутали кастрюли. Но Галина Петровна этого не увидела.
Она широким жестом распахнула крышку и с силой выплеснула содержимое в раковину.
Булькающая, ароматная жидкость, кусочки нежной говядины, крупные ломти картофеля, зелень — всё это устремилось в сливное отверстие.
Галина Петровна стояла, тяжело дыша, с пустой кастрюлей в руках, смотря на поток.
И в этот момент её взгляд упал на собственные руки, в которых она сжимала алюминиевую крышку.
Мгновение осознания было страшным. Её лицо, только что пылавшее гневом, резко побледнело.
Глаза расширились и наполнились сначала непониманием, потом ужасом, а затем — безумной, детской паникой.
— Что… что я… — она прошептала, выпуская кастрюлю из рук. Та с грохотом упала на пол. — Нет… Это же… моя… Я свою…
Она подбежала к раковине, судорожно пытаясь закрыть пальцами слив, как будто могла вернуть обратно то, что вылила.
— Я свою! — крик, вырвавшийся из её груди, был леденящим, полным такого отчаяния, что у Анны все похолодело внутри. — Свою! Сорок лет! Я… я…
Галина Петровна затряслась. Слёзы, которых никто не видел даже на похоронах её мужа, хлынули градом.
Она не рыдала и выла, схватившись за голову, бессильно опускаясь на колени перед раковиной.
— Я дура! Слепая, старая дура! Всю жизнь… всю жизнь готовила… и сама же… — её слова потонули в рыданиях.
Максим остолбенел. Анна стояла, прижав ладони к щекам. Вся её обида, весь гнев испарились, сменившись чувством вины и невероятной жалостью.
— Галина Петровна… — тихо сказала Анна, сделав шаг вперёд. — Это… это ничего страшного.
— Как ничего?! — закричала та, поднимая на неё заплаканное лицо. — Это всё! Ты не понимаешь! Это был вкус… вкус нашего дома, когда Максим маленький был, когда муж… Это же память! А я… я как варвар…
Она снова схватилась за голову. Анна медленно подошла к холодильнику, открыла его и вынула вторую кастрюлю — эмалированную.
— Вот, — сказала она, ставя её на стол рядом с рыдающей свекровью. — Ваша… то есть, моя… окрошка цела. Мы можем её съесть.
Галина Петровна посмотрела на кастрюлю, потом на Анну, её взгляд был пустым, потерянным.
— Зачем? Это же не моя. Это твоя. Плохая. Я же сама сказала.
— Вы просто не пробовали, — очень мягко произнесла Анна. Она налила черпак окрошки в чистую тарелку и протянула Галине Петровне. — Попробуйте. Пожалуйста.
Та, всё ещё дрожа, машинально взяла ложку и поднесла её ко рту. Затем сделала глоток, а потом ещё один. Её слезы потекли прямо в тарелку.
— Она… другая, — прошептала она. — Сладковатая. Нежная.
— В ней язык, — сказала Анна. — Вы сказали, язык к пиву. Но мне казалось… он делает вкус глубже.
Галина Петровна молча ела и беззвучно плакала. Максим осторожно подсел рядом и обнял её за плечи.
— Мам, всё хорошо. Мы сварим ещё. Завтра. Вместе. Или… или попробуем делать как у Анны, если понравилось.
Свекровь резко покачала головой, затем остановилась. Вытерла лицо подолом фартука.
— Нет, — сказала она глухо. — Не завтра. Сейчас. Надо… надо новую сделать. Пока… пока не забыла, как та была, — она растерянно посмотрела на Анну. — Ты… поможешь? Может… может, и правда, язык добавить? Чуть-чуть? Для глубины?
Анна кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она вымыла кастрюлю, и они вдвоем, молча, стали готовить.
Галина Петровна, всё ещё всхлипывая, руководила процессом, но теперь она прислушивалась.
— А картошку, может, и правда помельче?
— Давайте попробуем. Горчицы сколько?
— Как вы скажете. Но можно каплю мёду, он смягчает.
— Мёд? В окрошку? Ну… ладно. Если только чайную ложечку, и то не целую, — командовала Галина Петровна.
Новая окрошка получилась непохожей ни на одну из прежних. Когда они ели её уже затемно, за одним столом, тишина в доме была уже не враждебной, а устало-мирной.
Галина Петровна уминала окрошку за обе щеки и светилась от счастья, будто наконец-то смогла покорить Эверест. Окрошку Анны супруги потом доедали сами.